Не тот Хагрид - Алексей Савчук

Особенно агрессивно настроены были молодые охотники — мужчины в расцвете сил, между двадцатью и сорока годами, для которых сила и здоровье были не просто словами, а основой мировоззрения, критериями, по которым они оценивали себя и других. Среди них выделялся Торольд, свирепый гигант ростом под шесть метров, с выделяющимися из всего племени длинными рыжими волосами и бородой. В его глазах горела неприкрытая ненависть к магам и всему, что с ними связано. Он видел в нас угрозу древним традициям, а во мне — живое воплощение предательства. Полукровка, живущий с магом, не говорящий на его языке — я был для него хуже врага.

На второй день нашего пребывания я пошел к ручью набрать воды. Торольд, словно поджидая, вышел мне навстречу и загородил дорогу.

— Luttilaz. Swakaz. Ne ainaz risiz (Маленький. Слабый. Не великан), — прорычал он на своем гортанном наречии. Слов я не понял, но тон был предельно ясен.

Он с силой толкнул меня в грудь. Не на полную мощь — это была проверка, а не нападение. Я пошатнулся, но устоял. Великанья кровь во мне закипела, инстинкт требовал ответить, броситься в драку, доказать свою силу. Или же воспользоваться артиллерией в виде отца. Но разум взрослого мужчины холодно остановил этот порыв. Драка — худшее, что я мог сделать. Это озлобило бы все племя. Сглотнув унижение, я опустил взгляд и молча обошел его стороной. Снова повторилась попытка вывести меня на конфликт, только теперь от еще более взрослого гиганта. И даже по тому же самому примитивному сценарию, но я снова постарался избежать его. Ничего хорошего из него бы не вышло.

В этот момент я услышал, как за моей спиной дрогнула земля. Фридвульфа, видевшая эту сцену, неслась к нам. Она встала между мной и Торольдом, заслонив меня своим огромным телом, и издала низкий, угрожающий рык, обнажив клыки. Торольд отступил. Он был силен, но связываться с Фридвульфой, одной из самых уважаемых и сильных женщин в племени, он не решился. С презрением сплюнув на землю, он развернулся и ушел. Дежавю.

Мать тут же обняла меня, осматривая, все ли в порядке. Я чувствовал благодарность за ее защиту, и в то же время — жгучий стыд за то, что не смог постоять за себя сам, за ситуацию в целом. И еще я остро осознал пропасть между нами: она была готова драться за меня насмерть, а я все еще видел в ней чужую женщину.

Этот инцидент лишь еще больше усилил общую атмосферу враждебности. Теперь, куда бы я ни шел, меня провожали косые взгляды. Охотники перешептывались, показывая на меня. Кто-то мог демонстративно сплюнуть, когда я проходил мимо. Дети, подражая взрослым, швыряли в меня мелкими камешками и с хохотом убегали. Женщины просто отворачивались, делая вид, что меня не существует.

Я чувствовал себя изгоем. Не своим, не принятым. Лишь мать и отец были моим щитом в этом море неприкрытой неприязни. Напряжение росло с каждым часом, и я с ужасом и одновременно с нетерпением ждал, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы уехать.

* * *

Вечер третьего дня наступил быстрее, чем я ожидал, словно время, уставшее от медленного течения предыдущих двух дней, решило ускориться, приблизив неизбежное. Полная луна поднималась над горизонтом, ещё не достигшая зенита, но уже видимая сквозь ветви деревьев, окружающих поселение, — большая, яркая, почти белая, излучающая холодный свет, который заставлял тени становиться чётче, глубже, казаться живыми.

Атмосфера была напряжённой, почти осязаемой, словно воздух стал плотнее, давил на плечи, затруднял дыхание. Все знали, что сегодня ночью произойдёт ритуал, все слышали от шамана или через цепочку слухов, что маленький полукровка, сын Фридвульфы, пройдёт через древний обряд, который не проводился в племени уже много лет. Любопытство смешивалось с настороженностью, интерес с недоверием, желание увидеть со страхом перед тем, что может пойти не так.

Племя собралось к ужину раньше обычного, ещё до захода солнца, когда небо только начинало окрашиваться в оранжевые и розовые тона. Центральный костёр разгорелся ярче, поленья подбрасывали чаще, пламя поднималось высоко, освещая лица собравшихся великанов, которые садились кругом, занимая привычные места, переговариваясь тихо, бросая взгляды на меня, на отца, на мать, которая сидела между нами, держа меня за руку крепко, словно боялась, что если отпустит — я исчезну.

Еда была обычной на первый взгляд — жареное мясо, оставшееся от вчерашней разделки, густая каша из ячменя, яблоки, принесённые из садов, вода в деревянных кружках. Женщины раздавали порции на больших деревянных тарелках, вырезанных из цельных кусков дерева и отполированных временем и использованием. Фридвульфа взяла три тарелки, принесла нам, поставила перед каждым.

Я смотрел на свою тарелку и сразу заметил, что еда выглядит немного иначе. Не сильно, не так, чтобы это бросалось в глаза постороннему наблюдателю, но достаточно, чтобы я, который уже два дня ел одно и то же, заметил разницу. Мясо было того же цвета, той же текстуры, но на нём были какие-то вкрапления — мелкие, зеленоватые, словно травы, которые посыпали сверху или смешали с жиром при жарке. Каша тоже выглядела чуть темнее обычного, с каким-то блеском, который не был характерен для простой ячменной каши на воде.

Я взял кусок мяса, откусил, начал жевать. Вкус был странным, не горьким и не солёным, просто… другим, непривычным, заставляющим задуматься о том, что именно я ем. Сладковатый привкус, как от мёда, смешанного с чем-то травянистым, землистым, который оставался на языке после глотания. Не противный, но и не приятный, скорее нейтральный, но настораживающий своей необычностью.

Я повернулся к отцу, который сидел справа от меня, жуя свою порцию без видимого дискомфорта, и спросил тихо, чтобы не привлекать внимание племени:

— Папа, это… это нормально? Еда какая-то странная на вкус.

Роберт поднял брови, посмотрел на мою тарелку, потом на свою, взял кусок своего мяса, попробовал, прожевал медленно, оценивая. Потом покачал головой:

— Моя еда обычная, ничего особенного. Твоя отличается?

Я кивнул, протягивая ему свою тарелку. Он взял кусок мяса с неё, понюхал, попробовал, и лицо его стало серьёзным, брови сдвинулись. Он посмотрел на Фридвульфу, которая сидела слева от меня, наблюдая за нами с напряжённым выражением лица.

— Фридвульфа, — сказал он на древнегерманском, медленно, с акцентом, но понятно, — Hví er matr hans annarr? Почему его еда другая?

Мать кивнула, не отрицая, не пытаясь скрыть очевидное. Ответила коротко, голосом, в котором звучала смесь тревоги и покорности перед неизбежным:

— Seiðmaðrinn bauð. Til blóts. Шаман велел. Для