Не тот Хагрид - Алексей Савчук

мне ребёнка-великана, пусть и маленького, недоразвитого по стандартам племени, но своего, великаньего, носящего её кровь и имеющего право на место среди соплеменников. Видела свою плоть, продолжение рода, единственного ребёнка, которого выносила, родила, любила с первого мгновения, когда почувствовала, как он шевелится в животе. Видела того, кого лишили, отняли в младенчестве силой обстоятельств и решений, принятых без её полного согласия, хотя формально она и разрешила Роберту забрать меня. Видела надежду — слабую, постоянно угасающую, но не умирающую окончательно — что может быть, когда-нибудь, через годы, он останется, вернётся, будет жить здесь, среди племени, с ней, компенсируя все годы разлуки.

Я же видел в ней чужую женщину — грубую по манерам, дикую по образу жизни, живущую по законам первобытного общества, которые были мне непонятны, чужды, иногда отталкивающи своей жестокостью и простотой. Видел родную по крови, это правда, но не по духу, не по мировоззрению, не по тому, как мы понимаем мир, себя, отношения между людьми. Видел страдающее существо — жалко её было искренне, глубоко. Но жалость и любовь это разные чувства, и первое не превращается во второе автоматически. Видел источник вины, которая давила на совесть постоянно — из-за меня, из-за моего существования, из-за решений, которые принимались без моего участия, когда я был младенцем, неспособным выбирать, она страдает, одинока, лишена того единственного, чего хочет больше всего на свете — быть матерью своему ребёнку.

Оба мы хотели близости, но не знали, как её достичь через барьеры языка, культурных различий, разного жизненного опыта, разных ожиданий от отношений. Оба хотели понимания, но не могли его достичь, потому что видели мир слишком по-разному, оценивали важность вещей по разным критериям, имели разные приоритеты. Оба хотели любви, но она не возникает просто от желания, не появляется по команде разума, не формируется за три дня совместной жизни, когда большую часть времени каждый чувствует дискомфорт, неловкость, непонимание.

Я чувствовал клубок противоречивых эмоций, каждая из которых тянула в свою сторону, создавая внутренний конфликт, который не разрешался, а только усиливался с каждым днём, проведённым в поселении.

Вина давила тяжело, постоянно, не отпуская ни на минуту, даже когда я пытался отвлечься наблюдениями за жизнью племени или разговорами с отцом. Она страдает из-за меня — не из-за моих конкретных действий, не из-за того, что я сделал или не сделал. Из-за самого факта моего существования в том виде, в каком оно сложилось. Из-за выбора, который сделал Роберт, забрав меня из племени. Логически, рационально я понимал, что не виноват, что решения принимались взрослыми людьми, имеющими на то право, что альтернатива была бы хуже для всех. Но эмоционально вина была реальной, физически ощутимой, мешала дышать полной грудью.

Жалость была искренней и глубокой, потому что невозможно было смотреть на одинокую женщину, которая живёт в окружении семей, не имея своей, которая каждый день просыпается с мыслью о сыне, который далеко, которая получает раз в месяц тушу оленя и короткие письма, которые ей читают вслух, потому что сама она не умеет. Ей одиноко среди толпы, изолирована не физически, но эмоционально, потому что статус матери полукровки делает её изгоем в определённом смысле, женщиной, которую уважают, но с которой не хотят сближаться.

Благодарность была тоже реальной, потому что она дала мне жизнь — выносила девять месяцев, родила, несмотря на риски, которые полукровные дети представляют для великанш, отпустила ради моего блага, хотя это разрывало её сердце. Это был дар, жертва, акт любви, который заслуживал признания, уважения, благодарности, даже если я не мог ответить взаимной любовью.

Но любви не было, даже тех чувств, которые я испытывал к Роберту — тёплых, спокойных, глубоких, основанных на этих месяцах совместной жизни, доверии, привязанности, выработанной ежедневным взаимодействием. Фридвульфа была биологической матерью, давшей мне половину генов и магии, но не той женщиной, кого я мог назвать мамой в полном эмоциональном смысле этого слова. Она была чужой, несмотря на три дня близости, несмотря на её усилия, несмотря на моё желание чувствовать иначе.

Стыд за отсутствие любви грыз изнутри, заставлял чувствовать себя плохим сыном, неблагодарным человеком, тем, кто не оправдывает ожиданий, предаёт доверие. Я хотел любить её, хотел чувствовать связь, тепло, привязанность, которые должны быть между матерью и сыном согласно всем книгам, всем историям, всем культурным нормам. Но не мог, потому что чувства не контролируются волей, не возникают по команде разума, не подчиняются логике и долженствованию. И от этого осознания было стыдно, словно я был дефектным, неспособным к нормальным человеческим эмоциям.

Облегчение было самым постыдным из всех чувств, потому что признаться в нём даже самому себе было трудно. Тайное, скрытое, но реальное облегчение от того, что я не живу здесь постоянно, что через несколько дней уеду, вернусь в свой мир, к своей привычной жизни, где не нужно терпеть постоянные объятия, спать на жёсткой подстилке из листьев, есть пресную кашу и жареное мясо без специй, чувствовать на себе недоверчивые и презрительные взгляды племени. Облегчение от того, что эта пытка близостью с чужим человеком скоро закончится, и я смогу дышать свободно, жить без постоянного чувства вины и неловкости.

Я был плохим сыном, знал это, признавал, но изменить ситуацию не мог, потому что изменения требовали чувств, которых не было, и притворяться дальше становилось всё труднее с каждым днём, с каждым разговором, с каждым объятием.

Глава 26. Перед ритуалом

Дни, проведенные в поселении великанов научили меня одному простому и болезненному факту: племя меня не принимало и не собиралось принимать, несмотря на все подарки, которые привёз отец, несмотря на присутствие матери, которая защищала меня как львица львёнка, несмотря на то что половина моей крови была великаньей. Для них я оставался чужаком, полукровкой, предателем, который выбрал мир магов вместо мира своих родственников и предков.

Враждебность племени не была абстрактной — она имела конкретные лица. Особенно агрессивно настроены были молодые охотники — мужчины в расцвете сил, для которых физическая мощь и чистота великаньей крови были основой мировоззрения. В их глазах примесь крови человеческого мага делала меня неполноценным, слабым, почти нежизнеспособным калекой. В их жестокой иерархии, построенной на силе, такой полукровка занимал самое низшее место. Их психология была проста: слабому нужно указать его место, а еще лучше — избавить от мучений, прекратив его противоестественное существование. И от этой участи меня спасало лишь то, что я был еще ребенком, и то, что за моей