Любовь, горькая и сладкая - К. Ф. Шредер

скрывать слабость. Но удастся ли тебе это при встрече с матерью? – Ее указательный палец рисовал волну на щеке Кари, очень медленно, как будто прочерчивал след невыплаканной слезы. – Даже такой твердый человек, как ты, иногда ломается. Позволь Наэлю увидеть травму, которую вызовет у тебя встреча с матерью. Может, тебе даже удастся заплакать. Он захочет подставить тебе при этом плечо. Позволь ему это. Упади ему в объятия. Порыдай у него на груди.

Чичико ведь не знала, что Кари уже делала это – и Наэль тем не менее не счел ее слабой.

– Только не надо недооценивать важность этой задачи. Члены синдиката не любят делиться властью, тем более с такими, как я. Или ты. – При этом она подчеркнуто оглядывала тело Кари. – Для них мы преступницы. Мы недоразумения, которыми они любуются, но не признают за нами права голоса. Пусть Гидеон смотрит на это иначе, однако в итоге у него нет и близких отношений с нами. Если же мы не будем больше полезными ему или если члены синдиката возвысят голос и потребуют контроля над нашим кланом, у него не будет оснований выступить против них. Но у Наэля это основание будет, если ты все сделаешь правильно.

– Я понимаю, что должна стать игрушкой Наэля, чтобы он нас защитил, если «лилии» пойдут против нас, – сказала Кари, а сама подумала: пойдут против тебя. Нет никакого «мы». – Но как он должен это сделать? Ты действительно думаешь, что его влияние на Гидеона так сильно, что он может его убедить выступить за нас и против других членов синдиката?

Кари следовало бы просто помалкивать и радоваться, что Чичико вешает ее на шею именно Наэлю. Она ведь могла бы выбрать и Чжэ, и кого-нибудь другого из «лилий». Да даже самого Гидеона!

– Убедить? Вряд ли. – Губы Чичико сложились в хищную улыбку. – Разве ты никогда не задавалась вопросом, кто рассек тело Дайширо надвое перед храмом Калисто?

Что?! Правильно ли Кари поняла ее сейчас? Наэль убил Дайширо?

– Поверь мне, райская птичка, мы хотим привлечь агента «Горящей лилии» на нашу сторону, – сказала она и отвернулась. – Я позвоню ему и попрошу его завтра сопровождать тебя. Присутствие Харуо не требуется. Мы же не хотим, чтобы кто-то нарушал ваше уединение.

В принципе, она предлагала именно то, чего хотела Кари. Предстать перед матерью с глазу на глаз была явно непосильная задача, а вот взять Наэля за компанию – другое дело. С ним намного лучше. Он и раньше успокаивал и помогал, когда она уже, казалось, не могла справиться со стрессом и дышать.

Она понятия не имела, почему произнесла следующие слова. Для того ли, чтобы ввести Чичико в заблуждение? Или, может, потому, что маленькая, глупая часть ее самой – ее сердце, думала она, ее крошечное, изматывающее нервы сердце – непременно хотела услышать ответ.

– А если Наэлю наскучит его игрушка, что тогда?

Чичико медленно повернулась к ней. Она подняла подбородок, чтобы смотреть на Кари сверху вниз.

– О, райская птичка, этому не бывать. – Она пожала плечами. – Разве ты не заметила, как он на тебя смотрит?

– И как именно?

Она улыбнулась:

– Ну уж не как на игрушку.

37

Почему ты вообще был моим другом?

Люсьен

Обитый мраморными панелями лифт выпустил Люсьена в пентхаус его родителей. Он пошел на тихие голоса в гостиную. Родители, конечно, его не ждали.

– Не слишком ли рано для того, чтобы пить? – подколол он, входя в гостиную.

Мать резко обернулась. Она держала в руке стакан с виски, как и его отец, который стоял рядом с ней, и как Чжэ, который единственный сидел. Увидев Наэля, он прищурился и поднялся, рассчитывая на то, что его напряжение не будет так заметно.

Черт. Если бы Люсьен знал, что его бывший лучший друг будет здесь, он выбрал бы другой день для визита. Несколько слов, которыми они обменялись во время аудиенции у Йи-Шен Кая, были единственным их контактом со времени того несчастного случая с лодкой. Ну да, единственным контактом со стороны Чжэ, который решительно игнорировал регулярные попытки Люсьена позвонить, встретиться или написать, чтобы попросить прощения. Люсьен хотел бы побыть с Чжэ, объясниться, сказать ему, как чертовски жаль, что все пошло наперекосяк и что он никогда не хотел причинять зло лучшему другу. Как сильно он скучает; что кампус без него кажется ему пустым, а ночи на Жемчужной полосе не приносят и половины прежней радости.

Но сейчас было не до разговора, и, даже если бы они с Чжэ были наедине, мрачная мина заставила бы Люсьена сомневаться, захочет ли тот его выслушать.

– Ты? Здесь? – только и вырвалось у его отца.

– Вы же хотели меня видеть, разве нет? Вуаля, я пришел! – Люсьен постарался изобразить высокомерную улыбку и раскрыл объятия. – Сюрприз!

Амалия опомнилась первой, тогда как отец продолжал смотреть на него как на привидение.

– Какой чудесный сюрприз! Мы по тебе скучали, не правда ли, Ругон? – Ее радость казалась искренней. Тем не менее от Люсьена не ускользнул ее растерянный взгляд. На нем была легкая одежда, джинсы и, впервые за последние годы, дешевая футболка с короткими рукавами. Серебристых линий как не бывало, однако из-под ткани выглядывали черные буковки, покрывавшие торс и руки.

– Выглядишь ты… хорошо, – сказала мать. – У тебя здоровый цвет лица. – При этом она потрепала его по щеке. Действительно ли она полагала, что между ними все в порядке? Кажется, да, хотя следующими ее словами были: – Какая счастливая случайность, что ты пришел именно сейчас. Как видишь, у нас гость. – При этом она кивнула на Чжэ и улыбалась, игнорируя его подавленную дрожь. Она делала вид, что они были по-прежнему друзья. Притом что Люсьен безвозвратно порвал связь между ними, когда направил ту проклятую моторную лодку на слишком высокую волну, вызвав тем самым несчастный случай и перелом позвоночника Чжэ. Но вопреки всему, что говорили врачи, Чжэ теперь снова стоял на ногах, однако это ничего не изменило в его яростном взгляде.

– Ругон? – пролепетала мать Люсьена. Ее улыбка, обращенная к отцу Люсьена, стала требованием.

Тот откашлялся и наконец сказал:

– Я слышал, тебя приняли во Внутренний Круг. Я… я тобой горжусь.

Впервые в жизни Люсьен слышал от него эти слова, и они ощущались как фальшивые. Отец был горд, потому что наследник наконец сделал нечто такое, что могло увеличить авторитет семьи и усилить ее влияние. Он был горд, потому что Люсьен был таким, каким отец хотел