Любовь, горькая и сладкая - К. Ф. Шредер

А не потому, что Люсьен был таким, каким был.

Чжэ тоже сделал над собой усилие и поздравил Люсьена. Если у кого-то хватило бы наивности и желания принять его слова за поздравление.

– Первый дракон-оборотень за сто лет, кто бы мог подумать, а теперь еще и член верховной судебной власти. Люсьен де Лакур получил то, чего хотел. Ты же всегда был у нас особенным. – При этом в его голосе звучала такая горечь, что Люсьен поневоле задумался, действительно ли его неприязнь была вызвана только несчастным случаем, или он испытывал ее и раньше.

– За это надо поднять бокалы! Налей ему, Ругон, – сладко пропела его мать.

Его отец взял бутылку и отвинтил крышку.

– За блудного сына, – пробормотал он.

Но Люсьен отказался, выставив перед собой обе ладони:

– Я здесь не для того, чтобы чокаться с вами.

– А для чего? – спросила мать.

– Я хочу поговорить с моим дедом.

Все замерли.

– С твоим… – Даже его обычно столь словоохотливая мать лишилась дара речи.

– Ну, вы знаете, Гидеон, тот тип, который годами скрывался и делал вид, что мы не существуем, пока не узнал, что я могу превращаться в дракона, а значит, пришло время действовать. И тогда он выполз из щели, чтобы убить бабушку. Неужели вас так удивляет, что я наконец-то все выяснил?

Родители таращились на сына, застыв с полуоткрытыми ртами, и Люсьен погрешил бы против правды, если бы утверждал, что их растерянный вид не приносит ему удовлетворения. Только Чжэ казался довольным, даже улыбался. Но улыбка сошла у него с лица, когда Люсьен добавил:

– Но ты-то должен знать негодяя как номер 1. Итак, кто из вас позвонит начальнику от моего имени и скажет, что его любимый внук-дракон хочет познакомиться?

И он высокомерно ухмыльнулся, хотя сердце обливалось кровью. Мысль о том, чтобы предстать перед руководителем «Горящей лилии» и одновременно убийцей женщины, которую Люсьен любил больше всех на свете, отнюдь не утешала.

У Чжэ зазвонил мобильник. Пару секунд парень шокированно таращился на дисплей, но все-таки нажал на прием.

– Привет, босс, – только и ответил он, после чего несколько раз подряд кивал, выслушивая. – К храму Магнолия? Прямо сейчас? Я… Да, босс. Только я думал, что должен привести райскую птичку и номер 87 к больнице Бухты Флорингтон… Да, конечно. Высший приоритет. Будет сделано, – пролепетал он, прощаясь. Потом медленно опустил мобильник, сделал глубокий вдох и выдох. – Как я уже говорил, Люсьен де Лакур получает то, чего он хочет. Это был номер 1. Я должен подбросить тебя к нему.

* * *

Чжэ пялился на мелькающие дома и деревья из окна автомобиля, чтобы не смотреть на Люсьена. Автомобиль представительского класса с тихим приятным шуршанием двигался к храму Магнолия.

Люсьен мог бы ликовать, во всяком случае, это было как раз то место, куда ему нужно было попасть, и не потребовалось никакого убеждения. Вместе с тем он был близок к тому, чтобы наделать от страха в штаны.

Но на какое-то время вина вытеснила все чувства. Вот уже год он жил с чувством вины за сломанный позвоночник лучшего друга, и все это время Чжэ не давал ему возможности попросить прощения. И вот теперь пострадавший сидел с Люсьеном в теснейшем пространстве, и за десять минут, которые требовались для проезда к храму Магнолия, ему придется выслушать бывшего друга, хотел он того или нет.

– Знаешь, я соскучился, – начал Люсьен.

Чжэ только махнул рукой.

– Я серьезно! Жизнь без лучшего друга потеряла вкус. – Люсьен выжал из себя печальную улыбку. – Я хотел бы попросить у тебя прощения. В тот день, когда мы выехали на моторке… я… – Он сглотнул. – Это было глупо и опрометчиво, и я несу полную ответственность за это, но я надеюсь, ты понимаешь, что у меня не было умысла причинять тебе вред. Я столько раз проклинал себя за это и хотел обратить время вспять, чтобы ничего этого не было…

– Этого ты не можешь, – перебил его Чжэ. – И мне не нужны твои извинения.

Ему, может, и не нужны, но Люсьену необходимы. Он должен был избавиться от тех слов, что вот уже год обжигали ему язык.

– А я и не ждал, что ты меня простишь. Я только хотел, чтобы ты знал, что я раскаиваюсь.

Чжэ опять отмахнулся.

– Разве есть хоть что-то, что я мог бы сказать или сделать, чтобы, ну, поправить дело, но…

Люсьен понятия не имел, как закончить фразу, потому что любые слова казались фальшивыми. К счастью, и не надо было договаривать.

– Почему тебя вообще интересует, что я о тебе думаю? Я ведь, в отличие от тебя, вообще ничто.

– Как? Я… Но это же…

– Мои родители всегда сравнивали меня с тобой, ты это знал? Всю жизнь. И, как можно догадаться, в сравнении я всегда проигрывал. Не только в их глазах. Но и в глазах наших однокурсников, преподавателей, девушек. Ты был выше меня, сильнее, умнее, выглядел лучше. Мне приходилось больше учиться, больше работать, но это не помогало.

– Зато у моих родителей выигрывал ты, – ответил Люсьен с кривой улыбкой.

Так и было. В то время, как весь мир при упоминании его фамилии видел в нем, казалось, только положительные стороны, его родители постоянно ставили ему в пример Чжэ – такого целеустремленного, старательного, амбициозного. Люсьен никогда не мог соответствовать их ожиданиям. Его лучший друг был таким, каким они хотели видеть сына.

– Потому что оба видели в тебе единственного.

– Как это?

– Ты же всегда был золотым ребенком, все хотели с тобой дружить. А когда подрос – все женщины хотели к тебе в постель, даже наши преподаватели стремились произвести на тебя впечатление, и ты это знаешь. Да богини мои, ты же этим часто пользовался. Какую бы пакость ты ни сделал, тебе достаточно было посмотреть виноватым собачьим взглядом и рассказать, как ты раскаиваешься, и каждый попадался на эту удочку. Но я нет, не я! Я знал тебя слишком хорошо.

– Ты ревновал! – выдохнул Люсьен.

Почему он не замечал ревности? По крайней мере, не у Чжэ. Разумеется, он не раз видел, как люди перед ним заискивали, и ненавидел это. Что он особенно ценил в Чжэ – тому было наплевать на происхождение Люсьена. Они довольно часто вместе подшучивали над тем, как все одноклассницы краснеют от одной улыбки Люсьена, брошенной в их сторону. Ему никогда не приходило в голову, что Чжэ втайне мог завидовать.

Становился ли он от этого плохим другом или оставался всего лишь идиотом, плохо знающим людей?

– Я был