Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Я повернулся боком. Нет, по меркам доходного дома я точно одет нормально, даже хорошо. Николай, бывало, ходил в сюртуке с такими заплатами, что было непонятно, где заплата, а где сюртук. Но генерал — это не Николай. Генерал — это совсем другая порода людей, со своими мерками. Он посмотрит на мои локти и решит, что перед ним авантюрист. И будет по-своему прав. По одежке встречают. Эта пословица потому и живет веками, что в ней много правды.

Я пересчитал деньги. В принципе, для лаборатории можно много чего купить. Тратить их на тряпки казалось глупостью.

Но куда деваться! Если генерал откажет мне из-за того, что я выглядел как оборванец, какой тогда прок от реактивов? Уголь так и останется лежать в склянках на моем столе. Нет, тут экономия неуместна. Надо вложиться в первое впечатление, как бы противно это ни звучало.

Я надел пальто и вышел на Суворовский, пешком добрался до Литейного и свернул к Невскому.

На Невском проспекте магазинов платья был миллион — от дорогих заведений с зеркальными витринами, где одевались чиновники первых классов и гвардейские офицеры, до лавок попроще, где торговали готовым платьем для мещан и мелких служащих. Мне нужно было нечто среднее: достаточно приличное, чтобы не вызвать у генерала брезгливости, но без роскоши, которая показалась бы неуместной для человека моего положения. Молодой человек, пришедший предложить изобретение для армии, должен выглядеть солидно, но скромно. Как инженер, а не как богатый мажор, со скуки решивший заняться изобретательством.

Я остановил свой выбор на магазине Мандля на Невском. Заведение было не из самых дорогих, но вполне респектабельное — чистые полы, вежливые приказчики, хороший выбор.

— Чем могу служить? — приказчик, молодой человек с напомаженными волосами и тонкими усиками, окинул меня взглядом, каким люди этой профессии мгновенно определяют платежеспособность покупателя. Мой поношенный сюртук, видимо, не произвел на него сильного впечатления, потому что улыбка была вежливая, но холодная, без энтузиазма.

— Мне нужен костюм. Сюртук, брюки, жилет. Что-нибудь из хорошей шерсти, темного цвета.

— Извольте пройти. У нас прекрасный выбор сюртучных пар.

Он провел меня вглубь магазина, где на деревянных манекенах были развешаны десятки костюмов. Черные, темно-серые, темно-синие, коричневые. С атласными лацканами и без. С шелковой подкладкой и с другой (я даже не знаю, как она называется).

— Вот, обратите внимание, — приказчик показал на манекене темно-серый сюртук, — отличнейшая английская шерсть, диагональ. Двадцать восемь рублей за пару с жилетом.

Двадцать восемь рублей. Я мысленно перевел это в реактивы и выругался — мысленно, но очень громко. Что называется, от души.

— Покажите.

Я примерил сюртук. Ткань была плотная, приятная на ощупь, без дешевого блеска, который выдает низкосортную шерсть. Сидел он хорошо — в плечах не жал, рукава нужной длины. В зеркале на меня смотрел уже не обитатель доходного дома на Суворовском, а вполне приличный молодой человек, каких десятки ходят по Невскому.

— У нас есть и подороже, — осторожно предложил приказчик, уловив, что покупатель не так прост, как показалось вначале. — Вот ткань, камвольная, тонкая. Тридцать пять рублей.

Я потрогал. Разница была заметна на ощупь даже для такого неспециалиста в одежде, как я. Более тонкая, мягкая, с благородным матовым отливом.

— Наверное, эту, за тридцать пять, — сказал я, не давая себе времени передумать.

Приказчик заметно оживился.

— Превосходный выбор. Прикажете подогнать?

— Давайте померяем сначала.

Померяли — подгонять ничего не пришлось. Просто идеально, как будто на меня шилось.

И я решил идти до конца. Попросил показать сорочки. Выбрал две — белую с крахмальным воротничком и манжетами по рубль шестьдесят каждая. Галстук — темно-бордовый, шелковый, рубль двадцать. Он был, конечно, не обязателен, но именно такие мелочи отличают человека, одетого хорошо, от человека, одетого прилично.

Оставались ботинки. Генерал мог не заметить качество шерсти, но стоптанные каблуки увидел бы непременно — военные люди всегда смотрят на обувь, это у них в крови.

Я зашел в обувной магазин на углу Невского и Садовой. Приказчик, выслушав мои пожелания, вынес пару черных ботинок на шнуровке из хорошей телячьей кожи. Четыре рубля пятьдесят копеек. Я примерил — сидели удобно, подошва крепкая, кожа мягкая. Взял не раздумывая.

Все, готово. Дело сделано. Я поправил сверток под мышкой и зашагал обратно к Суворовскому. Начал накрапывать дождь, и я прибавил шагу, больше всего на свете боясь промочить новые покупки. Одно дело — промокнуть самому, это я переживу. А вот если камвольная шерсть за тридцать пять рублей пойдет пятнами от дождя прежде, чем я доберусь до дома, это будет настоящая катастрофа.

Я влетел в подъезд, поднялся к себе и разложил покупки на кровати. Все на месте. Провел рукой по новой сорочке — гладкая, белая, хрустящая от крахмала. Хорошая вещь. Жаль только, что она нужна мне не для того, чтобы ходить в ней каждый день, а для одного-единственного визита, от которого, правда, зависит очень многое.

Впрочем, в такой одежде можно запросто зайти в какую-нибудь гостиницу «Англетер», к Лизе Даниловой, скучающей подруге художника, которого последнее время больше интересуют картины дерущихся матросов, чем она. Если, конечно, та захочет меня еще раз видеть. Интуиция подсказывала, что захочет.

Я повесил сорочки в шкаф, поставил коробку с ботинками под стол и сел к окну. За стеклом начал хлестал дождь, стекая по каменной стене двора-колодца мутными ручейками.

Тут в дверь постучали.

Я открыл дверь. Ух ты, не ждал.

На пороге стояла Полина.

За всё время жизни в этом доме мы обменялись от силы десятком фраз — здравствуйте на лестнице, простите за шум, передайте Аграфене. Я знал о ней ровно то, что знали все жильцы: вдова, медиум, устраивает спиритические сеансы. Чем она живёт помимо вызывания духов, куда ходит днём (а иногда, кстати, и ночью) — оставалось для меня такой же загадкой, как и в первый день.

Бледное, тонкое лицо с глубокими тенями под глазами, но глаза внимательные и живые. Не глаза сумасшедшей или окончательно повернутой на своей спиритизме. Тёмное платье, шаль на плечах, тяжёлый старинный крест на шее. Тридцать пять лет, не больше.

— Добрый вечер, Вадим Александрович, — сказала она негромко. — Простите, что без предупреждения.

— Добрый вечер, Полина… — я запнулся, сообразив, что не помню её отчества.

— Андреевна. Но можно просто Полина.

—