Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

здоровенные, красномордые, с руками как лопаты. Дрались тяжело и неумело, толкались плечами, вязли в клинчах. Толпа орала, свистела, подбадривала. Один из бойцов завалил другого после трех минут возни, и его объявили победителем. Проигравший поднялся сам, утирая разбитый нос. Я осмотрел обоих: у победителя была рассечена бровь — неглубоко, но кровило обильно, у второго опухала переносица. Я промыл рассечение, прижег края зеленкой (я сделал для сохранности цвета своих пальцев маленькие ватные палочки) и стянул пластырем. Переносицу ощупал — кость была цела, просто сильный ушиб мягких тканей.

— Приложи холодное, если найдешь, — сказал я второму. — И не сморкайся сильно пару дней, а то отек станет больше.

Тот кивнул и молча ушел.

Второй бой был покороче. Молодой парень, судя по рукам — кузнец или молотобоец, быстро уложил худощавого противника серией ударов. Последний был в корпус. Проигравший согнулся пополам и долго не мог отдышаться. Я подозревал трещину ребра — при пальпации он вскрикнул в области девятого-десятого ребер справа, — но дыхание было ровным, ничего подозрительного я не услышал. Велел показаться через два дня. Победитель отделался ссадинами на костяшках, которые я обработал зеленкой.

— Это что за дрянь? — поморщился он, глядя на свои позеленевшие руки.

Новенький, похоже. Не знал о последней медицинской моде, распространившейся на этом складе.

— Лекарство, — сказал я. — Рана не загниет. Я давно им мажу, не видел, что ли? Не прикидывайся.

— А отмоется?

— Через неделю. Цел будешь. Оно предохраняет от микробов. Чем дольше пробудет на коже, тем лучше.

— А что такое микробы?

— Долго рассказывать… те, кто вызывают болезни. Иди, мне сейчас некогда.

Он хмыкнул, но спорить не стал. И правильно сделал.

Тут уже привыкли к моей зеленке и принимали ее как неизбежное зло. Вздыхали, но что от нее есть польза, постепенно доходило до самых твердолобых.

Третий бой прошел вовсе без травм (небольшие синяки не считаются) — оба противника были осторожны, к тому же не слишком умели бить. Захар, наверное, специально подобрал такую пару.

А вот четвертый бой был не таким.

На ринг вышел матрос — крепкий, коренастый, с бычьей шеей и татуировками на предплечьях. Противник его был повыше и худее, с длинными руками. Толпа сразу оживилась: это была неравная на вид пара, и ставки, судя по выкрикам, поползли в разные стороны.

Бой начался резко. Высокий работал издалека, доставая матроса длинными ударами. Тот шел вперед, принимая кулаки на лоб и скулы, пытаясь подойти поближе. Скоро ему это удалось. Он начал бить с размаха, страшными ударами снизу. Высокий вроде отскочил, но тут матрос достал его правой рукой.

Удар пришелся в висок. Человек не упал сразу. Он шагнул назад, пошатнулся, и ноги его заплелись. Тело рухнуло навзничь, и затылок с глухим, тошнотворным стуком ударился об пол. Ударился о голый, ничем не покрытый каменный пол склада.

Зал замер. Тишина наступила мгновенная, оглушительная после рева. Матрос стоял с опущенными руками, тяжело дыша, и смотрел на лежащего с выражением тупого недоумения.

— Доктора! — крикнул кто-то. — Доктора сюда!

Я уже был здесь. Раздвинул зрителей, опустился на колени рядом с лежавшим. Он был без сознания. Глаза закрыты, рот приоткрыт, дыхание — редкое, хриплое, с характерным клокотаньем. Я приподнял ему веко и увидел то, чего боялся больше всего: левый зрачок был расширен и не реагировал на свет. Правый — узкий, живой. Анизокория. Значит, внутричерепное кровотечение, и быстрое.

Я проверил пульс — редкий, мощный. Брадикардия. Артериальное давление, судя по наполнению пульса, поднималось. Классическая триада Кушинга — нарастающее внутричерепное давление, мозг сдавливается гематомой. Времени почти нет.

— Несите его ко мне, — приказал я. — Быстро, осторожно, голову держите ровно!

Четверо подхватили бойца и понесли за занавеску. Уложили на стол. Я снова проверил зрачки. Левый стал еще шире. Дыхание замедлялось.

Я расстегнул саквояж, но уже все было понятно. Этот человек умирал у меня на глазах. Не столько от кулака, сколько от удара затылком о камень. Перелом основания черепа, тяжелейший ушиб ствола мозга и стремительно нарастающая гематома. Вклинение ствола мозга в большое затылочное отверстие произошло почти мгновенно от самого удара об пол. Процесс, который нельзя остановить. В прошлый раз мне повезло — там была только гематома, и она нарастала медленно. Сейчас мозг был разрушен физически.

Дыхание стало поверхностным. Потом — аритмичным. Потом остановилось. Я рванул ему рубаху, прижал ухо к груди. Сердце еще билось — слабо, беспорядочно. Несколько ударов. Пауза. Еще два. Долгая пауза. И тишина.

Я попробовал непрямой массаж — вдавил ладони в грудину, раз, другой, третий. Бесполезно. Даже если бы я запустил сердце, мозг уже был мертв. Никакая сила на земле не могла этого отменить.

Я выпрямился и убрал руки. Посмотрел на часы. С момента падения прошла пара минут. Вот и всё.

Из коридора на меня смотрели лица, бледные и растерянные. Захар протиснулся вперед, глянул на неподвижное тело на столе и на меня.

— Мертв? — спросил он хрипло.

Я кивнул.

— Тяжелейшая черепная травма, — сказал я. — Тут ничего нельзя было сделать. Ничего.

Захар выругался сквозь зубы. Повернулся к своим.

— Убирайте. Быстро. И народ пусть…

Он не договорил.

Из зала послышались крики.

Мы побежали туда и увидели, что к нам пожаловала полиция.

Как вовремя, черт побери. Как все совпало — и смерть одно из бойцов, и облава.

В дверь вошли люди в шинелях с блестящими пуговицами. Городовые. Много — человек восемь-десять, а за ними угадывались еще фигуры. У нескольких в руках был револьвер.

— Полиция! — рявкнул он. — Всем стоять! Руки на виду!

Началось то, что обычно называют столпотворением. Кто-то метнулся к задней двери, но и оттуда уже выходили полицейские. Зрители загалдели, попятились к стенам. Городовые действовали быстро и слаженно — видно было, что облава подготовлена заранее. Они оттеснили толпу к дальней стене, встали цепью, начали проверять документы. Кто-то лез за паспортом, кто-то пытался объяснить, что попал сюда случайно, кто-то просто стоял с каменным лицом, понимая, что бежать некуда.

Меня взяли отдельно. Два городовых подошли к комнате, заглянули, увидели тело на столе, раскрытый саквояж, инструменты, склянки. Один из них, немолодой, с седыми бакенбардами, присвистнул.

— Это ты тут у нас лечил?

— Да, — сказал я.

А что мне было делать? Свидетелей уйма, и молчать они не будут. К тому же у полиции наверняка здесь были свои