Карамелька, или Ты попал, жених! - Анна Бахтиярова

Отличное решение!

Вот только сердце заныло. Вспомнился Хантер, и пришло осознание, что я не хочу с ним прощаться.

— Не делай этого, Амелия! — посреди зала в вихре появился Габриэль. Он сумел меня отследить и догнать.

Я застыла с поднятой рукой.

«Хватай и беги!» — приказал кто-то в голове. Но я почему-то медлила. И теперь, кажется, не из-за Хантера.

— Ты сама понимаешь, что это не решение, — проговорил Габриэль, не предпринимая пока попыток ко мне приблизиться. — Точнее, не понимаешь, а чувствуешь. Так, Амелия?

— Почему вы не оставите меня в покое? — спросила с шипением, хотя в прозвучавшей фразе не было шипящих звуков, как таковых.

— Я делаю всё, чтобы ты вернулась домой, и уже никто не смог тебя забрать против воли. И это правда.

— Вы работаете на Моро!

— Вовсе нет. Я вожу его за нос, чтобы защитить тебя.

— Вы лжете ему, знаю! Но это вовсе не ради меня! — на эмоциях я орала во весь голос, не думая о том, что нас могут услышать. Хотя стоило. Это же ратуша. В здании должны быть работники и охранники. Но сейчас меня ни что на свете не волновало. Кроме лжи Габриэля и его мерзких планов. — Вы стараетесь исключительно ради себя! Я слышала ваш разговор с Бернадетт! Не подслушивала. Так получилось. Вы говорили о выгоде за мой счет! И не хотели, чтобы я узнала правду!

— Ох, Амелия… — Габриэль провел ладонями по лицу. — Ты всё неправильно поняла. Сделала неверные выводы. Смысл был вырван из контекста.

— На надо делать из меня дуру! — мои кулаки затряслись. Очень хотелось приложить ими мага по лбу. — Я слышала!

— Только то, что я не хочу рассказывать подробности, — Габриэль вновь посмотрел на меня, и глаза странно заблестели. — Я не хотел, чтобы тебе было больно.

— О! Вы собирались использовать меня и не хотели причинять боль? Серьезно, что ли?!

— Речь не обо мне, Амелия. А о твоей семье.

— Чего? — я даже растерялась. И кричать перестала.

Он сейчас о ком? А маме с Анатолием? Так он их не знает.

О Серафиме? Но какое мне дело до мага, который уже мертв? Да, он поспособствовал появлению моего отца на свет, но в его жизни не участвовал. И в моей тоже. Он нам — никто. Так что какая разница?

— Давай поговорим в другом месте, Амелия, — предложил Габриэль осторожно.

— В месте, где нет нитей, способных доставить меня в родной мир? — усмехнулась я. — Нет уж. Хотите поговорить, господин маг, говорите прямо тут. Ну, я слушаю. Или слабо?

По лицу Габриэля было очевидно, что он не очень-то готов к разговору.

— Стало быть, слабо, — констатировала я и снова потянулась к нити.

— Ладно, — маг выставил правую руку перед собой, призывая меня успокоиться. — Я всё скажу. Просто помни, я советовал повременить с откровениями.

— Не сахарная, не растаю.

— Но твоя магия под влиянием эмоций способна наворотить дел, — парировал он. И тут же заговорил спокойнее, тише: — Амелия, я клянусь жизнью, что никогда не причинил бы тебе вред. Не только потому, что ты дочь учителя. А потому, что… — он запнулся, плотно сжал зубы и поморщился. Правда никак не желала слетать с языка. — Дело в том, что я был не совсем откровенен. Не только с тобой. Но и со всеми, кто меня знает. Правда известна только Бернадетт. Я не ученик Серафима. В смысле, он меня обучал, но не особенно старался, ибо был разочарован.

— Разочарован? — переспросила я и усмехнулась. — Вы оказались не столь успешным учеником?

— Нет. Я оказался очередным не слишком удачным сыном.

— Что-о-о? — я чуть на пятую точку не плюхнулась от изумления.

Он — тоже отпрыск Серафима? Да ладно!

— Именно так, — ответил Габриэль, кивая. — Серафим — мой отец. Но это еще не всё. Моя мать — Валентина Грушевская.

На этот раз я не выказала и намека на изумление. Сердито фыркнула и расхохоталась.

Он что, за дуру меня держит? Всерьез рассчитывает, что я по поверю?

— Понимаю твою реакцию, — губы Габриэля тронула грустная улыбка. — В результате романа Серафима и твоей бабушки Валентины на свет появилось два сына. С разницей в одиннадцать месяцев. Сначала Владимир, который изначально получил имя Серафим, затем я. Наш отец видел некие знаки и считал, что потомство именно от этой женщины получится самое сильное. Он рассчитывал получить ветвь, которой перейдут все его таланты. Прежде отпрыски рождались довольно слабенькими. У выдающихся магов так бывает. И довольно часто.

— Вы врете, — я слушала внимательно. Жадно ловила каждое слово, но всё равно не спешила верить.

— Со старшим сыном в этом союзе не сложилось, — продолжал Габриэль, будто и не услышав моих слов. — В нем точно была искра магии, Серафим ее ощущал. Но Владимир родился раньше срока, и, видимо, это сказалось на его потенциале. Я появился на свет здоровым. Наш отец после нескольких проверок и обрядов пришел к выводу, что я тот самый отпрыск, и… — теперь его лицо исказилось. Болезненно. — Серафим заключили с твоей бабушкой сделку. К тому моменту, Валентина Грушевская уже поняла, что он — лжец и никогда не испытывал к ней трепетных чувств, а только использовал. Но ничего поделать не могла. Кто она против великого мага? У него-то сила оставалась даже в вашем мире.

— К-к-какую сделку? — прошептала я, и показалось, что вены покрылись льдом от страха. Что-то в голосе Габриэля напугало меня до жути.

Он ответил не сразу. Смотрел так, будто изучал каждую черточку. Наверное, пытался просчитать реакцию.

— Я не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать.

Я усмехнулась, моментально придя в себя. Вместо страха осталась тревога. Ну и злость, разумеется. То же мне нашелся родственничек, заботящийся о чувствах! Я больше никому из родни верить не собиралась. Ни старой, но новоявленной.

— Сказали «А», говорите «Б», — процедила сквозь зубы. — В смысле, рассказывайте о сделке. Сейчас же!

Габриэль кивнул, выглядя… обреченно, что ли.

— Серафим и Валентина договорились, что один ребенок останется с матерью, другого заберет отец. И больше они никогда не будут пересекаться. Дольно мерзкая сделка. Может, твой отец и прожил неплохую жизнь в неведении. Но я-то, повзрослев, узнал правду. О матери, которая меня отдала, зная, что никогда не увидит. Умом я понимал, что особого выбора у нее не было. Но в душе всегда была боль. В отличие от Серафима (да, я давно не зову его отцом), у меня нет дара путешествовать по мирам. Я не мог навестить мать