Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

class="p1">Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 20. Встреча героев на Белорусском вокзале

Глава 20. Встреча героев на Белорусском вокзале.

Весенняя Москва встретила нас таким ураганным, оглушительным и безумным куражом, какого советская столица не видела, пожалуй, с победного мая сорок пятого года. Руководство страны в полной мере, безоговорочно прислушалось к моим тактическим советам по ведению информационной войны: Лаврентий Павлович Берия по своим тайным каналам Ведомства, Радиокомитета и Министерства кинематографии раскрутил маховик государственной пропаганды на полную, звенящую мощность. Последний месяц все без исключения советские газеты — от строгой «Правды» до разлетавшегося миллионными тиражами «Советского спорта» — выходили с экстренными, победными передовицами. Сам Юрий Левитан своим знаменитым громовым, веским и торжественным голосом по всесоюзному радио ежедневно, заставляя замирать миллионы людей у чёрных тарелок репродукторов, зачитывал триумфальные сводки нашего ледового наступления в Дортмунде и Давосе. В переполненных кинотеатрах страны перед каждым сеансом крутили те самые цветные, динамично смонтированные на новой плёнке киножурналы, где наша Таня Лихарева крутила умопомрачительное «вращение Братусь», а Люда с Олегом штамповали на льду космические спирали смерти грядущего века. Огромная страна буквально, в один преданный порыв заболела фигурным катанием.

Когда наш специальный литерный поезд, украшенный алыми транспарантами, медленно и торжественно подкатил к перрону забитого до отказа Белорусского вокзала, я спокойно стоял у окна вагона, скрестив руки на груди. Увиденное впечатляло даже мой привыкший ко всему разум. Вся привокзальная площадь, улица Горького и все прилегающие переулки были намертво, монолитно забиты бесконечным, колыхающимся человеческим морем. Сотни тысяч ликующих москвичей, студентов, рабочих передовых столичных заводов, побросав смены, пришли встречать своих ледовых героев.

Я вгляделся в толпу, сканируя лица привычным тренерским взглядом. Там, у самого края перрона, стояли мои родители. Мама сжимала в руках букет увядших, но таких родных полевых цветов, папа улыбался. Они плакали. Я не плакал. Тренер не плачет. Но внутри, под бронёй спокойствия, что-то тёплое и живое медленно оттаяло. За последние полгода, с тех пор как в конце пятьдесят второго я попал в это четырнадцатилетнее тело, я прошёл путь, на который у других уходят десятилетия. И эта толпа, кричащая наши имена, была лучшим подтверждением того, что я всё делаю правильно.

Гремели сводные военные оркестры ВВС МВО, в прохладный весенний воздух взлетали огромные охапки живых цветов. Гигантские транспаранты «Слава сталинским соколам льда!» и «Привет героям Дортмунда и Давоса!» ярко полыхали на солнце чистым кумачом.

Едва Таня Лихарева, Люда, Олег, Стас, Нина и остальные ребята, сияя счастливыми улыбками, шагнули из тамбура на обледенелую подножку, весь вокзал буквально сорвался с петель от оглушительного, громоподобного многотысячного «Ура!», заглушившего рев паровоза. Таня закрыла лицо руками — она плакала. Люда обняла Олега, и они стояли так, не в силах разжать объятия. Олег, обычно сдержанный, утирал слёзы кулаком, не стесняясь ни камеры, ни генералов.

Нас мгновенно, бережно подхватили на руки десятки крепких парней — рабочих завода «Динамо», студентов МГУ, курсантов военного училища — и сквозь этот живой, плачущий от искреннего восторга коридор триумфально понесли к шеренге открытых правительственных ЗИСов. Я позволил себя нести, сохраняя на лице лёгкую, сдержанную улыбку, лишь изредка кивая людям, тянущим ко мне руки.

Уже через два часа в ослепительно белом, залитом светом хрустальных люстр Свердловском зале Кремля состоялась официальная, торжественная церемония государственного награждения. Глава Президиума Верховного Совета Николай Шверник под непрекращающиеся слепящие вспышки фотокамер репортёров «Правды» и «Известий» сдержанно, чинно и по-аппаратному строго вручал моим ребятам ордена и удостоверения.

Таня Лихарева, когда Шверник прикреплял к её груди орден Трудового Красного Знамени, покраснела до корней волос и пробормотала: «Спасибо, товарищ Шверник… я… я не ожидала…» Люда Белоусова, обычно сдержанная, расплакалась прямо на сцене, и Шверник, улыбнувшись, по-отцовски похлопал её по плечу. Олег и Стас стояли строем, чеканя каждое слово: «Служу Советскому Союзу!» — и зал аплодировал им стоя.

Но в этих кремлёвских стенах все без исключения — от министров до генералов — прекрасно понимали, кто именно является истинным, теневым архитектором этой оглушительной ледовой победы. Моим притихшим фигуристам в их немыслимые четырнадцать-шестнадцать лет официально, под бурные аплодисменты зала присвоили высшие спортивные звания Заслуженных мастеров спорта СССР. Наших девушек и парней наградили солидными орденами Трудового Красного Знамени. Мне же, как скромному «юному читинскому консультанту ВВС», Шверник, едва заметно подмигнув, приколол на грудь орден «Знак Почёта».

Я смотрел на этот орден — маленький, серебряный, с красной эмалью — и думал: полгода назад я был просто тренером-одиночкой, который знал, как ломать и пересобирать людей ради результата. А сегодня стою в Кремле, с орденом на груди, рядом с людьми, которые переписывают историю. Жизнь — странная штука. Но я не жалею ни об одной сбитой коленке, ни об одной бессонной ночи над чертежами. Это цена. И она того стоила.

Что ж, для пятнадцатилетнего пацана в этой переписанной реальности — более чем авторитетный, солидный старт номенклатурной карьеры и отличная броня от любых будущих аппаратных наездов.

А вот на самую закуску, когда официальный кремлёвский пафос отгремел и стрелки часов плавно подобрались ближе к полуночи, за мной, Василием Сталиным и Всеволодом Бобровым прямо к служебному выходу подкатил неприметный, с наглухо зашторенными окнами чёрный автомобиль МГБ. В салоне пахло дорогой кожей и оружейным маслом. Без лишних слов и суеты машина рванула с места, унося нас по пустынным ночным улицам столицы на Ближнюю дачу — туда, где за глухим высоким забором в Кунцево собирался узкий, закрытый и самый опасный круг лиц, допущенных к главной, охраняемой МГБ тайне уходящего века.

Машина мчалась по пустой Москве. Я смотрел в окно на освещённые фонарями улицы, на Кремль, который сиял вдали рубиновыми звёздами. Василий Сталин сидел напротив, курил папиросу и смотрел на меня с каким-то странным, изучающим взглядом. Бобров молча смотрел в окно, его профиль был жёстким, сосредоточенным.

— Ну что, Сева, — нарушил я молчание ровным, спокойным голосом, — готов к Базелю?

Бобров медленно повернулся, и в его глазах вспыхнул