Из ада с любовью - Эрих Келлер

Лифт полз с последнего этажа слишком медленно, и Тони не стал ждать – побежал наверх по лестнице. Длинный, слишком длинный (и слишком узкий), хорошо освещенный коридор, в нем негде спрятаться. Ни ветерану, ни агенту МИ5.

На звонок в квартиру Кейт никто не ответил. И Тони собирался ломать дверь, примеривался, куда и как лучше ударить – в совершенном отчаянье, холодея от ужаса и обмирая от чувства вины. Но она неожиданно оказалась открыта…

В квартире никого не было – не было и коляски с Урсулой. Кейт снова ушла гулять? И Звереныш напал на нее не здесь? Потому и нет никакого шума? Тони приостановился на пороге, решая, в какую сторону бежать.

– Она в прачечную пошла, – неожиданно сказала толстая тетка, проходившая по коридору мимо. – Пеленки стирать.

Тони снова не стал дожидаться лифта, скатился по лестнице вниз, к душевым и прачечной – место было темное и в этот час безлюдное… Вполне подходящее и для нападения Звереныша, и для зачистки с помощью паяльной лампы.

Надо сказать, он на секунду замер в нерешительности перед дверью с надписью «Прачечная» – слишком хорошо представил забрызганный кровью пол и изуродованное лицо Кейт…

В прачечной никого не было (и пол был чистым), а из сушилки сквозь шорох мощного вентилятора доносился тихий голос, напевавший простенькую колыбельную.

Тони выдохнул с облегчением – коленки едва не подогнулись. Он прошел мимо стиральных машин, одна из которых работала, – никак не мог отдышаться, отделаться от дрожи в коленях и поверить, что на этот раз все кончилось хорошо.

Кейт, в окружении сохших простыней, пеленок и рубах, сидела на скамеечке, с которой обычно вешают белье на верхние веревки, и качала Урсулу на руках. Глаза Кейт закрывались, колыбельная на секунду оборвалась, она уронила голову на грудь, но от этого проснулась, встряхнулась и продолжила петь.

В целом мире нет сильней

Для тебя защиты.

Сто дорог, сто путей

Для тебя открыты.

Девочка с упоением сосала грудь – более мирной и жизнеутверждающей картинки Тони выдумать не смог.

Он кашлянул, и Кейт приложила палец к губам, улыбнулась, с умилением взглянув на дочь. И в этот миг в коляске захныкал ребенок… Она протянула руку и качнула коляску.

Только тут Тони обратил внимание, что дитя на руках у Кейт не спеленато, а просто завернуто в простыню. И… явно крупней, чем Урсула.

У них в доме еще три кормящие матери, они помогают друг другу. Наверное, на попечение Кейт оставили чужого малыша. Тони подошел ближе, и тут младенец, сосавший грудь, повернулся в его сторону и оскалился… Показал два передних резца…

– Тише, маленький, – шепнула Кейт. – Не бойся, это дядя Тони, он тебя не обидит.

Если бы она не держала его на руках, если бы его передние резцы не были так близко к ее груди (и к горлу), Тони бы непременно с этим поспорил. А тут побоялся шевельнуться – наверняка спровоцировать агрессию монстра можно одним неосторожным движением.

– Бедный малыш… – сказала Кейт и поцеловала младенца в макушку, – он был такой голодный, такой грязный и так замерз… Здесь сухое тепло и чистый воздух, и я пока боюсь нести его наверх. Ты поможешь мне его искупать?

Надо выйти и набрать миорелаксант в шприц… Потом незаметно подобраться сзади…

Младенец будто прочитал мысли Тони и снова показал зубы.

– Нет-нет, маленький! – Кейт погладила ребенка. – Дядя Тони выбросит из головы свои глупые мысли. Он добрый, просто боится за нас с Урсулой. Он не причинит тебе вреда.

– Кейт… – хрипло выдавил Тони и кашлянул. – Ты понимаешь, что делаешь?

– Разумеется.

– Ты не видела мальчика со съеденным лицом.

– Если из винтовки убивают человека, нам не приходит в голову винить в этом винтовку. Это ребенок, Тони. Очень сильный, очень опасный – и совершенно несчастный ребенок. Он не может оторваться от груди уже больше часа. Он очень хочет спать, но никак не насытится.

– Потому что его надо кормить не только молоком, но и мясом.

– Разумеется. Мы его искупаем, и ты пойдешь в лавку за мясом. И, мне кажется, кровь подойдет лучше – у него всего два зубика.

– Меня сейчас стошнит…

– В прачечной есть раковина.

– Кейт, это монстр. Он может напасть на Урсулу, едва ты отвернешься.

– Не выдумывай. Он не причинит вреда ни мне, ни Урсуле.

– Ты в этом так уверена?

– Я в этом уверена полностью. Я ведь не сумасшедшая, чтобы рисковать жизнью дочери. Он милый, ласковый малыш. Как все малыши на свете. И как все малыши на свете, он чувствует любовь и нелюбовь. Если ты сейчас протянешь к нему руку, он тяпнет тебя за палец и будет прав. А потому посмотри на него хорошенько и перестань про себя называть его Зверенышем. Это ребенок Лейберов, а не Звереныш, не Потрошитель, не монстр и не отродье. Это малыш. Сирота. Он потерял родителей в ту же минуту, когда я потеряла мужа.

– Да, кстати… На твои крики должен явиться ветеран. А когда… хм… малыш перегрызет тебе горло, ветеран уничтожит его при помощи паяльной лампы. В идеале я должен оказаться поблизости, чтобы под шумок меня тоже можно было убрать.

– Вот и не шуми. Ветераны никогда не догадаются, что у меня в коляске два ребенка.

– А если они заплачут хором?

– Он не плачет. Верней, он плачет – но молча. Это… Знаешь, меня это потрясло больше всего. Когда я взяла его на руки, у него из глаз покатились слезы. Беззвучно. От радости, что его взяли на руки. Ты не знаешь, как его назвали родители? Мне бы хотелось называть его по имени.

– Люшес Фердинанд Лейбер6… – проворчал Тони.

– Люк, – улыбнулась Кейт. – Пусть будет Люк – похоже на лучик света.

Купание монстрика стало для Тони серьезным испытанием. С одной стороны, Звереныш ничем не отличался от других голеньких младенцев и казался таким же беззащитным. С другой – Тони не мог отделаться от воспоминаний о мертвом мальчике со съеденным лицом. А еще он все время ждал, что его сейчас тяпнут за палец. Собственно, купала ребенка Кейт, Тони было поручено держать наготове сухую пеленку и ждать, когда ему в руки положат маленькое чудовище…

Но Звереныш не проявил агрессивности – умело прикинулся обычным ребенком. Отправляясь в мясную лавку, Тони несколько раз возвращался – подозревал,