Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

«Круг замкнулся, — думаю я, — с чего начали, к тому и пришли. Помните того полярника перед приземлением, который сжёг себя заживо, перед этим убив одного из своих? Павел тоже решил принять мученическую смерть, только бы не превратиться в тварь, которая потом будет охотиться на твоих друзей».

По помещению распространяется тошнотворный смрад обгоревшей плоти. Гибрид уже не пытается встать. Даже не шевелится. Он просто горит и чадит удушливым едким дымом.

Но эта видимость смерти может быть обманчивой. Керосина недостаточно, чтобы убить тварь до конца. Нам потребуется больше топлива! И, чтобы спалить гибрида, нам придется выйти наружу, иначе, вместе с ним, мы сожжём и кают-компанию.

— Валера, Кимчи, — тихо говорю я, — дуйте к Бате и тащите сюда брезент! Нужно будет сбить пламя, чтобы не сжечь блок, а потом мы завернём в него трупы. Заодно узнаете, что у них там. Только быстро! Одна нога здесь, а другая там!

Парень и корец не заставляют меня дважды повторять приказ.

Они уходят, и я уже хочу задать Зорину вопрос: «Что за херня здесь происходит?», как слышу, как позади меня раздаются тяжёлые шаги.

Я поворачиваю голову и вижу, как к нам, вместе с Кимчи и Валерой, подходят Батя и Дед.

Батя уже успел, где-то раздобыть красный пожарный топор, а Дед не расстается со своей дубинкой.

— Какого хера?! – взрываюсь я. — Вы где должны быть сейчас?!

— Остынь! — Батя поднимает руку. — Твари ушли! Понимаешь?! Все разом! Как только... — он кивает в сторону заколоченного окна.

Я смотрю на него и вижу, как сквозь заложенное одеждой оконце, едва-едва пробивается тусклый солнечный свет. Наступил рассвет — наше неожиданное спасение. Значит, моя догадка подтвердилась, и эти твари не выносят ярких источников освещения. Это может нам пригодиться, если мы хотим выжить.

Прислушиваюсь к звукам снаружи и меня оглушает тишина. Ни свиста ветра, ни скрежета когтей по обшивке, ни утробного рычания. Мёртвая зона, как будто весь остальной мир вымер, и мы в нём остались совершенно одни.

Я отвожу взгляд и пристально смотрю на тело Павла. Своей жизнью он купил нам время, а ещё он решил до конца остаться человеком, а не стать одним из существ.

Интересно, буду ли я способен на такой поступок?

В этот момент у меня внутри, будто что-то разрывается. Я ощущаю во рту привкус крови вперемешку с желчью. Хочется блевануть, а за грудиной разливается вяжущая боль. Накатывает дикая слабость, и меня ощутимо пошатывает.

Не подаю вида, что мне поплохело. На сердце я никогда не жаловался.

Только снимаю очки, и делаю вид, что они запотели. Быстро протираю их от наледи перчаткой. Снова надеваю и... Что-то не так. Внезапно, я стал видеть в них значительно хуже. Всё стало размытым, без фокусировки. Я, по привычке, щурюсь, а потом, чуть приподнимаю очки, осматриваюсь, и отмечаю про себя, что я неплохо вижу и без них.

Меня снова обдает жидким холодом. Сердце колотится, как сумасшедшее, и я гоню от себя прочь только одну мысль:

«У меня восстановилось зрение? Как это вообще возможно?!»

Ответ один — регенерация!

От этой догадки меня бросает в дрожь. Чтобы не спалиться, я опускаю очки, и, пусть в них и хреново видно, другого выхода у меня нет. Нужно продолжать быть самим собой.

И, что самое интересное, подобный эффект внезапного восстановления мог проявиться и у остальных. Вот только никто не подал вида, чтобы не оказаться по другую сторону баррикад.

— Дед, Валера, Кимчи, — приказываю я, как ни в чем не бывало, — уложите Павла и эту тварь в брезент и тащите их к двери, только внимательно и осторожно! Возьмите, что-нибудь, чтобы не дотрагиваться до них руками!

— Алтай! — говорю я Зорину. — Сам проверь, что там снаружи. Только не высовывайся! Потом выйдем все вместе.

— Лады, Док! — кивает мне Зорин, и начинает медленно и осторожно вытаскивать из одного из окон, заложенную туда куртку.

Троица тоже берётся за дело, а я, посмотрев на Батю, глухо ему говорю:

— Дай мне топор!

Он, ни слова не говоря, протягивает мне оружие.

Я берусь за рукоятку. Топор приятно тяжелит мне руки. Разворачиваюсь. Захожу в помещение и кидаю Бате через плечо:

— Посвети мне фонариком! Только сам близко не подходи!

Я проверяю, как на мне сидит маска. Плотно затягиваю капюшон КАЭшки, чтобы меня не забрызгало. Ловлю на себе удивленные взгляды ребят, и направляюсь к дальней стене, из которой растет донор.

Луч света скользит по этой твари, и, мне кажется, что она пялится на меня, как на корм.

Ненависть переполняет меня. И я чувствую, что, если я этого не сделаю, то меня просто разорвет на части. Я должен выплеснуть накопившуюся во мне ярость!

И я, со словами: «А теперь я узнаю, что у тебя находится внутри!», поднимаю топор, чтобы произвести вскрытие существа, которое, судя по задрожавшей плоти, явно догадалось, что я задумал с ним сделать...

Глава 27. Изоляция

Антарктида. Станция «Восточная». Тридцать минут спустя.

Я стою метрах в пятидесяти от кают-компании и смотрю вдаль. Без очков. Только щурюсь на диком морозе, который, с каждой минутой, всё глубже проникает под КАЭшку.

Перед мной расстилается бесконечная ледяная пустыня. Воздух чист и прозрачен. Тусклое солнце, будто зацепившись за ледяные заструги, даже не думает подниматься выше. Так и висит, как прибитое, над самой линией горизонта.

Ветра нет. Тишина. Штиль.

Над станцией витает вонь от сгоревшей плоти. Едкая и тошнотворная до блевотины. Она въелась в одежду, в кожу и, в мою память. Теперь этот запах будет преследовать меня до самой смерти и всегда напоминать мне о том, на что способен человек, когда у него не осталось другого выбора.

Прошло всего ничего, как мы выкопали в снегу яму. Вытащили тела гибрида и Павла из блока. Положили их в углубление. Как следует залили керосином и подожгли.

Они горят там до сих пор, распространяя вокруг себя удушливый чёрный дым. Я приказал закинуть в яму обломки мебели и старое тряпье, чтобы трупы горели, как можно дольше.

Дотла их, конечно, не сжечь, но