Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Так. А вот это уже в плохом смысле интересно.

Осколок сидел точно по ходу лучевого нерва, там, где тот выходит из-за кости и идет вниз, к локтю, между мышцами. И нерв не работал. Дальше простая арифметика. Отверстие маленькое, кость цела, значит, осколок пришел на излете, без большой силы. Тупой рваный кусок чугуна на излете редко перерезает нервный ствол: нерв толстый, упругий, скользкий, как хороший кабель. Такой кусок его либо отшибает в сторону, либо вминает, придавливает, цепляет зазубриной. Скорее всего, там придавленный или зацепленный нерв, живой. Но это вероятность, а не факт. Факт покажет только скальпель.

И вот тут мне в голову пришла мысль, за которую порядочный человек себя бы очень отругал. Но с желанием быть порядочным человеком я давно распрощался и с тех пор почувствовал себя гораздо лучше.

Ростовцев как раз перевязывал легкого у входа. Быстро, чисто, руки у него были поставлены, этого не отнять, Академия зря хлеб не ест. Он рвался к столу, я это видел всю неделю. Он был уверен, что готов.

Пусть попробует. Рана не смертельная, кровотечения серьезного нет. Истечь пациент не истечет. Дойти до нерва Ростовцев дойдет, анатомию они там зубрят насмерть. А дальше он увидит то, что увидит, и посмотрим, что он решит делать. Дернуть не глядя — не дернет. Не тот человек: аккуратист, чистоплюй, такие семь раз отмеряют. Испугается и позовет. Вот тогда и поговорим о науке. Покажу ему, как что такое медицина не на покойниках.

Расчет циничный. Учить человека, подставив ему яму, не самый добрый метод. Зато самый быстрый в плане сбивания высокомерности. До осколка он доберётся. А потянуть я ему в любом случае не дам.

— Евгений! — позвал я. — Берите этого на второй стол. Осколок в мышцах плеча, неглубоко. Разрезать, извлечь, обработать, тампон. Фельдшера в помощь возьмите. Вдруг что-то в ране не так, немедленно сообщите мне. Справитесь?

Он подошел, глянул на рану. По лицу пробежала тень: его, без пяти минут врача, ставили таскать железки из мяса, работа для цирюльника. Но к столу его допустили впервые, и это перевесило.

— Справлюсь, — сказал он суховато. — Разумеется.

— Начинайте.

И я встал к своему столу.

Бедро я закончил быстро. Нашел и перевязал кровивший сосуд, вынул осколок, дальше дело повязки.

Во время работы я косился на Ростовцева. Тот работал по учебнику. Разрез сделал правильный, вдоль оси конечности, кровившие мелочи прихватил зажимами, мышцы развел крючками. Все шло гладко.

А потом на втором столе стало тихо.

Я как раз заканчивал кожный шов и на минуту выпустил их из вида. Когда поднял глаза, Ростовцев стоял над раной неподвижно. Он смотрел вниз, в разрез, и не шевелился. Секунд, наверное, десять. Для операционной это очень долго.

— Что там у вас, коллега? — спросил я, не отрываясь от шва.

Он не ответил. Потом щипцы в его руке дрогнули. Он аккуратно, очень медленно вынул их из раны пустыми и положил на столик. Рука Агафонова при этом слабо дернулась на клеенке, сама по себе, и снова замерла.

— Вадим Александрович. — Голос у него сел. — Подойдите, пожалуйста.

Я завязал последний узел, отдал ножницы Лукичу и подошел.

В ране, между разведенными мышцами, лежал осколок. Зазубренный кусок чугуна. И под его нижним краем, наполовину охваченный рваной зазубриной, проходил нерв. Толстый, белый, блестящий шнур, живой. Чугунный зуб зацепил его, как крючок цепляет леску.

— Лучевой нерв, — сказал Ростовцев тихо. — Осколок сидит прямо на стволе. Край загнут, охватывает его. Я взялся тянуть, осколок сместился, рука ответила сокращением. Если я потяну дальше, я порву ствол или вырву из него клин. Это паралич разгибателей. Навсегда. Он не сможет держать ложку.

Он сглотнул.

— Резать чугун я не могу. Отсекать ткани от нерва вслепую не могу тоже. Я… я не знаю, как это распутать. Я не уверен, что каждый профессор с таким справится.

Правильно я угадал. Хватило ума и честности остановиться и позвать. Вот и хорошо. Если б я сам взялся оперировать, а его позвал к столу, эмоциональный эффект был бы не тот.

— Здесь есть я, — сказал я. — Отойдите. Руки не убирайте далеко, будете держать крючки. Лукич! Малый скальпель из моего набора. И самый тонкий зонд, пуговчатый. Свет ближе. Таз поверни, пятно мне сюда, в глубину.

Кузьма Лукич уже нес. Медный таз развернули, пятно легло в рану, и стало видно все: волокна мышц, темный чугун, белый шнур и место, где зазубрина вмялась в оболочку.

Дальше рассказывать почти нечего. Тянуть осколок нельзя. Значит, нужно сделать наоборот: не осколок отнимать от нерва, а нерв освобождать от осколка. Миллиметр за миллиметром.

Кончиком малого скальпеля я стал отделять оболочку нерва от металла. Крошечные насечки, каждая короче спички. Подсечь ткань, подвести пуговчатый зонд, приподнять, посмотреть. Еще насечка. Зонд глубже. Ткань вокруг чугуна слиплась с кровью, ее я рассекал по волокну, отводя нерв плоскостью зонда, мягко, без нажима. Нерв нельзя щипать пинцетом и нельзя тереть. Его можно только вежливо просить подвинуться. Спешить тут некуда и нельзя. Руки на такой работе должны быть скучными, как у часовщика за верстаком.

Ростовцев держал крючки и смотрел. Дышать он, по-моему, иногда забывал.

Зазубрина отдавала шнур неохотно. У самого загиба я останавливался дольше всего: там оболочка была примята и подвернута под металл. Я подвел зонд под самый крючок чугуна, чуть развернул осколок вокруг его оси, на четверть оборота, в сторону от нерва. Освободившийся край всплыл. Шнур соскользнул с зазубрины и лег на свое место, целый.

— Щипцы.

Теперь осколок лежал в ране свободно, ничей. Я взял его щипцами и вынул. Он звякнул о дно таза как гвоздь.

Нерв я осмотрел по всей длине раны. Ствол цел, оболочка на месте. Не порван. Ушиб и сдавление. Такое отходит: неделями, месяцем, двумя, но отходит. Кисть у Агафонова оживет. Не завтра, но так и будет.

Полость я промыл, убрал размозжённые клочья и вывел в нижний угол тонкий резиновый выпускник. Середину надо оставить открытой.

На Ростовцева я не смотрел. Незачем было смотреть, я и так знал, какое у него лицо.

— Пять минут, — сказал он. — Вы сделали это за пять минут. Невролиз. Я читал о подобном у Бергмана, две страницы, мелким шрифтом, среди казуистики. Считается, что в полевых условиях это неисполнимо.

— Много чего