Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Я обрезал последнюю нить и повернулся к нему.

— Теперь слушайте, Евгений Николаевич, и запомните на всю практику. Вы сегодня оперировали дырку от осколка. А надо было оперировать человека. Дырку вы обработали чисто, разрез хвалю. Но перед тем как взять скальпель, вы не попросили его пошевелить пальцами. Одна фраза, три секунды. Вы увидели бы висячую кисть и знали бы про нерв еще до разреза. Планировали бы доступ под нерв, а не под железку. Осмотр больного, коллега. Не раны. Больного, целиком, с пальцами, зрачками и всем остальным. Этому в клиниках учат плохо.

Он молчал. Потом снял очки, протер их о рукав халата, надел обратно. Без очков лицо у него оказалось совсем мальчишеское.

— Я его чуть не искалечил, — сказал он тихим голосом. — Если бы я потянул. Он остался бы с плетью вместо руки.

— Не потянули же.

— Не потянул. — Он посмотрел на Агафонова, на его перебинтованную руку. — Я должен извиниться. Я вел себя недопустимо. Я справлялся о ваших дипломах, вместо того чтобы смотреть на ваши результаты. Раны у вас действительно чистые стоят. Настой в склянках действительно работает, я только признавать не хотел. А сегодня я видел работу, которой не видел в Академии ни у кого. Я был высокомерным дураком. Прошу простить, если возможно.

Сказал он это прямо, глядя в глаза. Умение признавать свои ошибки в его возрасте вещь редкая. Дороже любого диплома, если честно.

— Возможно, — сказал я. — Забыли. Учиться хотите?

— Хочу. — Он выдохнул. — Да, хочу. Разрешите зашить?

— Да, два крайних шва. Редко, без натяжения. Над нервом рану наглухо не закрывать. И руку ему потом на шину, кисть в положении разгибания, валик под ладонь. Нерву надо помочь, пока он молчит.

Ростовцев взял иглодержатель.

Шил он хорошо. Агафонов под маской засопел глубже, фельдшер убавил каплю. Обычная операционная работа, ничего особенного. Если не знать, что четверть часа назад этот солдат чуть не остался с плетью вместо руки.

— Лукич, — сказал я. — Следующего давай.

* * *

Глава 22

С того дня Ростовцев стал смотреть на меня совершенно иначе.

Учить его оказалось легко. Голова у Евгения работала быстро, руки он имел хорошие, а главное — он умел молчать и смотреть. Это редкий дар. Половина беды с молодыми врачами в том, что они говорят, когда надо слушать, и лезут что-то делать, когда надо стоять и думать.

Я начал с угля.

— Смотрите, — сказал я и высыпал на лист бумаги горсть черного порошка. — Обычный аптечный уголь, толченый. От отравления им поят, знаете?

— Знаю. Считается устаревшим средством. Малодейственным.

— Правильно считается. Обычный уголь почти бесполезен. А вот этот работает.

Я развел в кружке немного синьки, вода густо подкрасилась. Потом сыпанул туда своего угля, того, что мы прокалили здесь, размешал и дал постоять. Через минуту слил через тряпку. В подставленную склянку потекла вода. Чистая, без единого следа синьки.

Ростовцев взял склянку, посмотрел на свет, поболтал.

— Куда делась краска?

— Осела на угле. Прилипла. Если уголь прокалить как следует, без воздуха, он весь изнутри делается дырчатый, как губка. Одна крупинка, а поверхности в ней с целую комнату. Все, что попадется, она на себя и цепляет. Яд, краску, гнилостную дрянь в кишке. При дизентерии, при отравлении даешь ложку такого угля на стакан воды, и он вытягивает отраву прежде, чем та всосется. Не панацея, но людей спасает.

— Интересно, — сказал он.

— Прокалили в горшке под крышкой, или в гильзе от снаряда. Я покажу как. Технология простая, любой кузнец сделает.

Он записал. Он очень многое педантично записывал в тетрадь. Так сказать, дополнительно к памяти.

Дальше пошла плесень.

Тут я знал, что будет труднее. Для образованного человека в двадцатом веке лечить гнойную рану гнилой мазью из банки выглядит как знахарство, тем более, для выпускника-отличника Академии. Но Ростовцев воспринял это нормально.

— Есть плесень, которая садится на хлеб, на дыни, — сказал я. — Особый ее род. Она выделяет вещество, которое убивает гноеродных микробов. Не всех, но многих. Мы эту плесень разводим на бульоне в банках, потом жидкость сцеживаем, фильтруем через марлю и вату, и получаем настой. Мутный, слабый, но гной он давит.

— На чем основано?

— На том, что микробы воюют между собой. Пастер это видел, Мечников про это писал. Один микроб не дает жить другому. Я всего лишь поставил это на службу. Называется микробный антагонизм, если вам нужно ученое слово для солидности.

Слово ему было нужно. С ним ему становилось спокойнее, как будто оно вставало между ним и знахарством стеной. Ну и пусть стоит. Мне не жалко.

Санитарной части я уделил времени больше, чем всему остальному. Ростовцев поначалу кривился: он хирург, его пять лет учили резать, а не контролировать сортиры. Но я его переупрямил простым счетом.

— Ваш скальпель спасает одного. Хлорная известь в отхожем месте спасает роту.

Он это принял. Не сразу, но тем не менее. И надо отдать ему должное, после этого стал сам гонять солдат мыть котлы, сам следил за кипячением воды, устроил за что-то разнос кашевару.

Разумеется, я показал ему трубку и мешок.

— Вот эта штука кладется в горло, — сказал я, показывая свою дыхательную трубку. — Когда человек без сознания и язык западает, дыхание перекрывается, и он тихо задыхается под наркозом, и никто этого не замечает. Трубку заводишь в трахею, и путь для воздуха открыт. А это, — я поднял дыхательный мешок, — это чтобы совсем дышать за него, если сам перестал. Завел трубку и качаешь, воздух идет в грудь.

Ростовцев взял мех, покачал, послушал, как хлопает клапан.

— Слышал о таком. В Петербурге разрешили этот способ. В Хирургическом обществе шли большие дискуссии, даже со скандалом. Жалею, что не попал на собрание, уезжал из города.

— Я обладатель привилегии на устройства, — последовал мой скромный ответ.

Ростовцев вытаращил на меня глаза.

— Вадим Александрович. Простите, если лезу не в свое дело. Где вы всему этому научились? Уголь, плесень, эта трубка, прочее. В Академии такого не дают. Нигде, черт побери, такого не дают! А вы Академию, я точно знаю, не кончали. Откуда?

Вот он, вопрос. Я ждал его давно. И ответа на него