Иной - Алексей Александрович Стопичев

Какое-то время мы проехали в молчании, и уже я спросил Линга:

— Слушай, а тебе не кажется, что если раньше мы помогали, то сейчас больше мешаем?

— В смысле? — Баблер так развернулся ко мне всем корпусом, что чуть из седла не вывалился. А я постарался объяснить получше:

— Понимаешь, наше присутствие в мире… Оно будто тормозит его. Мы как сдерживающий фактор.

— Не понимаю, — покачал головой друг.

— Ну, нас боятся. Даже короли.

— Кому нечего бояться — не боятся, — хмуро ответил Баблер. И уставился на меня, требуя дальнейших разъяснений.

— Да вот какая штука, — я пытался найти подходящие слова: — Мир перестал развиваться. Понимаешь? Будто остановился. Всё те же королевства. Магия на одном уровне. И прочее.

— Так это Прядь виновата, — тут же ответил Баблер, — А мы сдерживаем её, разве нет?

— Так-то оно так, — я тяжело вздохнул, — Но представь, что ты уже совершеннолетний, а над тобой всё ещё нянька стоит.

— Меня дядька воспитывал, — Баблер гордо подбоченился в седле, — Это у вас няньки детей воспитывали, а у нас из мальчика мужчину делали мужчины.

— Ну, пусть и дядька, — с досадой отмахнулся я, — Я про другое!

— Про какое же? — тоже с досадой спросил Баблер.

— Да про такое! Мир должен развиваться сам, а мы как дядька, лезущий со своими советами и нравоучениями к взрослому уже мужику. Если бы сейчас дядька твой стал тебе указания давать — что бы ты сделал?

— Послал бы гусей пасти, — Баблер задумчиво смотрел на меня, и я понял, что моя мысль начинает проникать даже в его бестолковую голову.

— А если послать его нельзя? Ты с девкой закрылся в комнате, а над тобой стоит дядька и поучает, что с ней делать…

Баблер хохотнул, представив картину, но хохотнул невесело. И признался неохотно:

— Я и сам об этом думал. И подумал — может, нам не высовываться?

— Нам-то? — теперь хохотнул я, — Ты сможешь? Сколько раз мы пытались?

— Но Прядь… — неуверенно сказал Баблер.

— А когда Прядь уничтожим? Появится ещё что-нибудь. Не думал об этом? И опять мы будем спасать, биться, рваться вперёд. А мир должен это делать сам.

Друг засопел в раздумьях и следующие пару часов мы проехали опять в молчании. Заговорили уже на постоялом дворе, куда заехали перекусить. Баблер произнёс тихо:

— И что ты предлагаешь?

Я уже и о разговоре нашем забыл, потому не сразу понял, о чём он. А когда понял, ответил максимально спокойно:

— Всадники должны исчезнуть. Так будет лучше для всех.

Я ожидал, что Баблер начнёт орать, возмущаться, доказывать что-то с пеной у рта. Но он лишь молча ел свою курицу и сосредоточенно молчал. Именно сосредоточенно, как молчат люди, когда идёт у них в голове сложный мыслительный процесс. Я уже испугался, не перегрузил ли свою голову Баблер, когда он внезапно заговорил:

— Надо переговорить об этом с Рексом. Это первое.

— А второе? — тут же спросил я.

— Надо понять, как это сделать, — Баблер вытер салфеткой рот и спросил: — Ты не думал, почему мы вернулись в наш мир?

— Почему же? — с интересом спросил я друга.

— Потому что каждого из нас что-то здесь держало. Тебя, меня, Рекса, Торвуса, Лета…

— Многих что-то держит, — я отложил вилку и взял кружку с квасом.

— Ну, может так звёзды сложились, либо боги распорядились. Либо ещё что…

— Помнишь, что говорила нам Морриган?

— Каждое слово, — честно признался друг. И я кивнул ему и продолжил:

— Она тогда ещё сказала, что если мы вернёмся, то равновесие будет нарушено…

— Ты думаешь, что Прядь… — изумлённо прошептал Баблер и даже вокруг оглянулся.

— Не знаю, — честно признался я, и тоже оглянулся, — Но очень паскудно думать, что нарушаешь равновесие. А ещё то, что ты будто нянька — страшная и жестокая, не дающая никому жить спокойно.

— Ну, некоторым не нужно спокойствие. Вспомни иных королей и халифов…

— В том и дело, что народ должен решать, а не мы, — пожал я плечами, — Жил же мир до нашего появления. И развивался.

— Надо с Рексом переговорить, — решительно сказал Баблер и встал из-за стола.

Последующее наше путешествие до самого Альбусурба прошло без происшествий, если не считать проделок келпи, которому последнее время было явно скучно. На одном из постоялых дворов, где мы остановились, он, развлекаясь, вдруг заговорил с конюхом. Чуть не довёл его до приступа. А потом довёл всё же до исступления, убеждая, что он заколдованный страшным колдуном принц далёкого королевства. Заставил конюха нарисовать какую-то пентаграмму и всю ночь стоять в этой пентаграмме на одной ноге, обещая, что так он его обязательно расколдует. А уж расколдованный принц обязательно отблагодарит конюха и сделает его главным советником и графом.

На другом постоялом дворе Чучело завёл разговор с местной девицей. И опять рассказал о том, что заколдованный принц. Но в этот раз сообщил, что заколдовался специально, чтобы с конской страстью и мощью дарить наслаждение любимой девушке. А та, подлая, не оценила и убежала. И показывал, подлец, ту часть тела, которой якобы испугалась его невеста. Местная барышня оказалась не из пугливых, однако от любви с келпи отказалась. Лишь спросила, скромно стреляя глазками на эту самую часть келпи, как можно расколдовать столь прекрасного принца, чтобы он вновь стал человеком. И убеждала, что и человеческая стать ей вполне подходит. Слава Богу, в этот момент в конюшню зашёл я, услышал последние фразы и сразу смекнул, что к чему. И тут же сообщил наивной барышне, что Чучело обратили конём из-за того, что не был он прекрасным. А наоборот, был таким страшилищем, что колдун сжалился над ним и сделал копытным.

— У него лицо, милая дама, так вовсе не поменялось почти с момента колдовства, — я скептически посмотрел на обиженно отвернувшегося келпи, и добавил: — Даже похорошело чуть!

Девушка ойкнула и растерянно посмотрела на Чучело. А я добавил мрачно:

— А некрасивый принц — это воистину страшно! Он же одни беды притягивал, настолько был ужасен!

Подумал немного и добавил:

— Думаете, Прядь откуда появилась? Принц просто в озеро посмотрелся!