Газолин - Виктория Голубева

Огибаем его по улице моторхоумов, двигаемся против потока: им – к подиуму, нам – на паркинг.

Красный пикап ждет на парковке для персонала. Открываю водительскую дверь, но Дерек не дает сесть за руль. Удивительная решимость, но где-то в глубине души я ему благодарен.

Дорога занимает тридцать четыре минуты.

Как только вижу длинное здание с затемненными окнами, тут же отстегиваю ремень безопасности. Над входом надпись: «Больница» и что-то на арабском.

Машина останавливается, и я устремляюсь в лобби.

– Сиена Клэр. – Девушка на ресепшене вздрагивает и поднимает на меня взгляд. – Ее только что привезли. Где она?

– Минуточку, – отвечает она с легким акцентом и стучит длинными ногтями по клавиатуре. – Да, такая пациентка принята, но я не могу…

Я ударяю кулаком по стойке, но тут подбегает Дерек и, перегнувшись к девушке, начинает что-то быстро объяснять.

Она окидывает меня взглядом с головы до ног и, похоже, только сейчас замечает, как странно я выгляжу: все еще в гоночном комбинезоне.

Пару раз щелкает мышью и наконец произносит:

– Палата 424. Этот корпус, четвертый этаж. Но посещения возможны…

Не дослушиваю ее.

Подбегаю к лифту и нажимаю кнопку вызова. Еще раз, и еще. Но кабина где-то на самом верху.

К черту! По лестнице.

Почти на одном дыхании преодолеваю несколько пролетов. Четвертый этаж.

Дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, когда я выскакиваю в коридор. На светло-зеленой стене – указатель нумерации палат.

Мне направо.

Мчусь по пустому коридору. По обеим сторонам мелькают двери.

418

420

422

424

Наконец-то.

Стучу и, не дожидаясь ответа, распахиваю дверь.

Кровать смята, одеяло сброшено на пол. Повсюду следы спешки, но в палате никого. Я видел такое только в медицинских сериалах, когда пациента в последний момент увозят в реанимацию.

Внутри все обрывается. Только не это.

Сиена

Надо мной проплывают квадратные лампы дневного света. Одна. Вторая. Третья.

Примерно на пятнадцатой я сбиваюсь со счета.

После операционной меня долго возят по больничным коридорам. Бесконечные сканы, тесты, осмотры. Все, чтобы убедиться: кроме огнестрельного ранения, других травм нет. Почему-то никто не верит, что со мной все в порядке.

Первый, кого я вижу, когда меня ввозят в палату, – Хантер.

Он сидит на стуле для посетителей прямо напротив входа. Все еще в гоночном комбинезоне, который ему так идет… Мммм… Вот только он слишком серьезный: насупленный, со скрещенными на груди руками.

Эй, котик, ты же выиграл гонку – улыбнись.

Я хихикаю и понимаю: от всех этих лекарств в голове туман. Но такой… веселый!

– Привет. А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я, поворачивая к нему голову, пока медсестра поправляет постель.

Хантер смотрит на меня так, будто видит призрака.

– Люблю больницы, вот и решил зайти, – отвечает он абсолютно серьезным тоном. – Ты как?

Я не успеваю ответить, медсестра уже просит меня перебраться на кровать. Вдвоем с Хантером они помогают мне это сделать. Потом она укрывает меня одеялом, и я подтягиваю его почти до самого подбородка. Так уютно…

В палату быстрым шагом входит врач. Задает дежурные вопросы и коротко объясняет, как прошла операция. Спойлер: хорошо.

Я снова хихикаю.

Врач замечает это.

– Анестезия еще действует, – говорит он спокойно. – И это к лучшему. Как только почувствуете, что боль возвращается, сразу вызывайте медсестру.

Он показывает кнопку вызова прямо у изголовья кровати. Сразу нажимаю ее несколько раз – чисто чтобы проверить.

Клянусь, врач закатывает глаза и произносит:

– Отдыхайте. Сейчас вам нужен постельный режим.

Взгляд сам падает на Хантера, и я хихикаю. Постельный режим!

Хантер молча приподнимает бровь. Отводит врача к двери и что-то тихо обсуждает с ним. До меня не долетает ни слова.

«Ну и ладно», – думаю я, надувая губы. Отворачиваюсь к окну – за стеклом голубое небо, его яркость слегка приглушена тонировкой.

Через пару минут разговор завершается, и врач с медсестрой выходят из палаты.

Хантер подходит к кровати и смотрит на меня с тревогой. Кладет ладонь мне на лоб, проводит по волосам.

Улыбка сама собой появляется на моем лице.

– Как ты? – снова спрашивает он и, не убирая руки, мягко касается щеки.

– Супер! Крис стреляет, как пятилетка, так что мне повезло. – Я рассказываю, что произошло в раздевалке съемочной группы. Постоянно сбиваюсь: мысли разбегаются. Все кажется каким-то нереальным. Когда дохожу до момента, где Крис едва не заставил меня принять таблетки, вижу, как Хантер бледнеет.

Я никогда не видела, чтобы человек так резко менял цвет кожи. Думала, это художественное преувеличение.

Оказывается, нет.

– Все обошлось, и это главное, – неловко заканчиваю я.

Сейчас случившееся кажется не таким уж важным, в отличие от того, что произошло на трассе.

– Хантер, ты победил! Ты выиграл свой второй Гран-при! Поздравляю!

Я тянусь к нему, чтобы обнять, и Хантер неловко наклоняется ко мне. Провожу ладонями по гладкому материалу его гоночного комбинезона и делаю глубокий вдох.

Пахнет… Пытаюсь ухватить мысль. Не подиумом.

Отстраняюсь и спрашиваю:

– Шампанского сегодня не было?

– Не было, – подтверждает Хантер и садится на край кровати. Берет мою ладонь в свои руки и осторожно сжимает. – Я не пошел на подиум.

– Не пошел на подиум… – эхом повторяю я.

Не понимаю. Ни один гонщик не пропустит подиум. Ни при каких обстоятельствах. Я точно знаю: отец стоял на подиуме, когда мама рожала меня.

А он… не пошел?

– Почему?

– Мы были в комнате охлаждения, когда Эдди сказал, что в тебя стреляли. И я, – он сглатывает, – сразу поехал к тебе.

Он не смотрит мне в глаза, его взгляд прикован к нашим переплетенным пальцам. Хантер продолжает:

– Когда мне сказали, что тебя ранили, я… Я просто не мог праздновать. От одной мысли, что Крис стрелял в тебя, меня до сих пор трясет.

К горлу подступают слезы.

Никто никогда не делал для меня так много. Не отказывался от самого важного. О подиумах мечтают, ради них живут.

А Хантер приехал… ко мне…

Я всхлипываю.

– Эй, ты чего? – мягко спрашивает он и стирает горячую дорожку слез, уже успевшую скатиться по щеке прямо на подушку.

Слезы текут, не останавливаясь. Меня разрывают эмоции, находящиеся на разных полюсах.

Мне страшно, что я могла умереть. Я счастлива за Хантера и его победу.

Мне больно от осознания, что раньше я никому не была по-настоящему нужна. И таю оттого, что Хантер сейчас рядом.

Я злюсь на него – за то, что он сел за руль машины, которая могла быть неисправной. И я люблю его.