Сестра моя - Иви Тару

Он тронул вожжи и кобылка пошла дальше. Он уже видел верхушку Бронь-горы и заторопился. Он не пускал мысли в голову, не думал о том, что Виташа рассказала. Постарался держать в уме лишь одно: надо найти Раду.

Вскоре перед ним встала огромная снежная шапка: Бронь-гора. Кусты у подножия, тоже в снегу, напоминали меховую опушку, и прям шапкой гора смотрелась, словно великан какой сказочный обронил. Он прислушался. Тихо здесь, даже птицы по веткам не прыгают. Следа от лыж вели к горе и шли как бы в обход. Венрад осторожно втянул носом воздух. Дымком тянет, значит, близко он к своей цели. Он нашел подходящее деревце, привязал кобылку, достал со дна саней лыжи и вскоре уже шел по чужой лыжне, надеясь, что путь не будет долгим. Если бы не эти следы, то избушку, притулившуюся к склону, можно было и не заметить. Крышу ее плотно покрывал снег, лишь откуда-то сбоку струился белый дымок: кто-то внутри разжег очаг.

Венрад остановился и долго смотрел на жилье, не решаясь сделать несколько последних шагов. Он видел деревянную дверь, сколоченную из плохо подогнанных досок, но так же видел, что кто-то укрепил ее, набил новых досточек, так, чтобы закрыть щели. Против воли он улыбнулся. Рад и дома все щели конопатила тщательно, и всегда следила, чтобы ставни плотно закрывались.

Дверь качнулась, обвалив при этом с крыши толстый пласт снега. Кто-то с другой стороны толкнул дверь, заставив распахнуться. Он заметил, что с той стороны над косяком висела шкура, чтобы холодный воздух с улицы не пускать. Но тут он посмотрел на женщину на пороге и все мысли оставили его. Она тоже его разглядывала, он видел ее блеклые, глубоко запавшие глаза, впалые щеки, плотно сжатые губы.

‒ Здрава будь, ма… ‒ его голос прервался, он хватал ртом воздух и не мог произнести ни слова.

‒ Ты Раду искать пришел? ‒ спросила она.

Венрад кивнул. Он все смотрел и не узнавал. Не помнил он лица матери, никогда не помнил. Думал, увидит и узнает, но нет. Молчит сердце, да, кажется, и у нее ничего не дрогнуло. Знать, ошибся он. Мало ли из какой деревни его мальцом украли? Но ведь он узнал избу! Резные наличники, конек на крыше… Вот тот столб на крыльце. На нем, наверное, даже зарубочки остались, каким отец его рост измерял.

Леденица откинула полог и поманила рукой. Он скинул лыжи, побил сапогом о сапог, очистить снег, и вошел.

‒ Садись, ‒ велела ведунья. Зачерпнула из котелка травяной настой, налила в кружку, протянула. ‒ Пей. Замерз?

Он осторожно отхлебнул. Замерз ли? Не мог сказать. Сейчас ничего не чувствовал, только странное что-то возле горла билось, вырваться хотело.

‒ Тебя Леденицей зовут? ‒ выдавил он все же. ‒ Знаю, ведунья ты, значит, многое ведаешь. Подскажи мою судьбу, если сможешь. Меня пятилетнего при разбойном набеге из отчего дома утащили. Попал я к нурманам, жил у них десять лет, потом сбежал и начал своей жизнью жить. По малолетству не помню и ни отца с матерью, ни имени своего, ни места, где жил. Но вот сегодня проходил мимо одного дома в той деревне, на излучине, и словно кольнуло что. На окнах наличники со знаками воды и солнышко посередке. На крыше конек, на крыльце столб стоит, я близко не подходил, но знаю, что там зарубочки должны быть, которыми мой рост замеряли. Не знаю, кто, помню лишь руки мужские, с мозолями на ладонях.

Леденица поднесла руку ко рту и прижала губы

‒ Маляткой тебя при рождении назвали, ‒ глухо произнесла она. ‒ Ты крупным родился, все еще удивлялись, как такого мое чрево выносило. Потому и назвали так, чтоб нечисть всякая обманулась.

‒ Малятка, ‒ тихо повторил он. ‒ А сейчас меня Венрадом кличут.

Леденица опустилась на колени, подползла ближе, протянула руки и стала ощупывать его лицо, залезла в бороду, провела по волосам.

‒ На отца моего ты похож. Тот такой же чернявый был, глаза как два уголька, волосы ‒ вороново крыло. Вот как кровь-то проявилась.

‒ Признаешь во мне сына? ‒ зачем-то спросил он, сам себе не веря.

Леденица вдруг улыбнулась, широко и радостно, в ее рту еще сохранилось много зубов, и он вдруг увидел ее не старухой, а вполне еще бодрой женщиной. Он сам опустился на колени, и они обнялись. Мать гладила его по спине и что-то тихо напевала.

‒ Помню, ‒ тихо произнес он, ‒ помню песню эту. Ты вечерами мне пела.

‒ Медведь ко мне вчера приходил, ‒ сказала она, ‒ знак то был, что идет ко мне сыночек мой, медвежонок.

‒ Почему медвежонок? ‒ спросил он, предательски хлюпая носом.

‒ Так тебя свекр называл, гордился, что внук такой здоровый и крепенький уродился.

Венрад рукой распахнул шубу, зипун, сунул руку за ворот, вытащил гайтан с медвежьим когтем.

‒ Вот кто мне всю жизнь в беде помогал. Медведя я себе в покровители выбрал.

Она глянула на коготь, поднялась и его тоже на лавку заставила сесть.

‒ Первой твоей игрушкой такой же коготь стал. Висел у тебя над зыбкой на веревочке. И забавка и оберег. Значит, не оставил тебя бер лесной своей милостью.

Венрад в досаде стукнул себя по коленке.

‒ А ведь говорил он мне, что надо мне идти на реку Мистна, там де судьба моя, а я не понял. Осел в Кологриве, у побратима, а сплавать по Мистне даже не подумал ни разу.

Потом они долго сидели, рассказывая друг другу свою жизнь. Пока не дошли до дел сегодняшних. Венрад рассказал про беду побратима, про Зо́рю, про зарок. Леденица выслушала.

‒ Побежала Рада сестру свою названную спасать, сын мой. Не удержала я ее, да и не очень хотела. Каждому своя судьба суждена. Как ни оберегали ее мать с отцом от той участи, а все равно она ей навстречу бежит.

Узнав, что Рада решила вернуться в Кологрив, Венрад заторопился.

‒ Надо мне ее найти. Помешать ей глупостей наделать.

‒ О! Даже я этого не смогла, а куда тебе. Все одно сделает все по-своему.

Венрад хотел уговорить ее поехать с ним в Кологрив, Леденица решительно отказалась. Попросила его подождать, накидала в огонь пахучих трав, долго смотрела в огонь, потом к Венраду повернулась.

‒ Ничего