Сестра моя - Иви Тару

не изменишь, сын мой, Малятушка, но можно спасти то, что можно. Девка наша в Навь побежит, с Карачуном биться за сестру станет, а мы поможем той, что домой вернется. Понял ли? Тогда слушай, что делать надо.

Вскоре Венрад покинул избушку, дошел до лошадки и теперь уже погнал, как можно быстрее, спеша домой вернуться.

Глава 29. Старый дуб

Переслава билась о двери, как запертая в клетку в угол дикая рысь, и так же рычала, шипела и царапала косяк, стараясь вырваться из спальни, куда ее только что затащил муж.

Утром она вернулась с ночного богослужения от отца Манфреда и не сразу поняла, что дочери нет в ее спаленке. Обшарив светелку и другие места, она ворвалась в клеть у поварни, где жила Умила. Странно, но ключница все еще не встала, хотя давно уже должна была по дому хлопотать. Да и, вообще, странная тишина стояла не только в доме, но и на подворье. Лишь мычали в хлеву недоенные коровы и ржали некормленные лошади.

‒ Где? ‒ закричала она, хватая Умилу за плечи и силясь поднять. ‒ Где Зореслава?

Умила разлепила глаза и испуганно заморгала.

‒ Так где? У себя же, спит…

Переслава бросила ее и побежала искать мужа.

Она нашла его в трапезной. Боягорд сидел за столом, положив обе руки на стол. Смотрел прямо перед собой и на ее крики даже не глазом не повел.

‒ Боягорд, ‒ запричитала она, ‒ где Зоря? Пропала дочка наша, а тебе и горя нет? Нет ее в доме! Неужели ушла? Куда? Снаряди людей, искать надо.

Только тут он повел глазами, увидел ее и поднял руку в останавливающем жесте.

‒ Не надо. Не пропала. Нет ее больше.

Переслава, мигом побледневшая, осела на лавку. Показалось ей, муж разума лишился, а это еще страшнее, чем пропавшая из дома дочка. Она-то найдется, а вот если ум человека покинул, то это уж навсегда.

‒ Ты в своем уме? ‒ тихо спросил она. ‒ Как это нет? Что случилось, пока меня в доме не было?

‒ Отвез я ее в одно место, ‒ просто, без лжи, ответил он. ‒ Так надо было.

Переслава наморщила лоб. К Макоши? Все ж-таки к Макоши отвез, как грозился… Ничего, она отправит в догонку людей воротить. Нет, и сама с ними поедет.

Боягорд увидел ее лицо, все понял и головой качнул.

‒ Нет, не догонишь. Не к Макоши она отправилась. Вот, смотри, ‒ он отогнул край рубахи, чтобы она увидела алую руну на руке.

‒ Что это? ‒ ахнула Переслава. ‒ Ты об печь обжегся? Да нет, это на клеймо похоже, что животным ставят…

‒ Именно, ‒ Боягорд горько усмехнулся. ‒ Это клеймо на мне шестнадцатый год горит. Настала пора расплаты.

Переслава слушал негромкий рассказ мужа, и ужас произошедшего падал на нее, как падает на наковальню кузнечный молот.

‒ Ты… ты отдал мою дочь? ‒ простонала она. ‒ Да как ты посмел! Да как у тебя руки-ноги не отсохли, когда ты мою кровиночку на смерть отвозил… Убийца, супостат… Ты хуже татя лесного, те просто жизни и имущества лишают, а ты душу из меня вынул.

Когда она бросилась на него, он лишь руками прикрылся, защищая глаза от ее ногтей. Вбежала Умила, попыталась ее оттащить, но и ей досталось.

‒ Где она? Скажи, куда отвез? ‒ рычала Переслава, все пытаясь вцепиться ему в лицо.

Наконец, он встал, скрутил ее, оттащил в ее комнату, запер дверь и поставил рядом кого-то из челяди, следить, чтоб не выбралась.

Потом он вернулся и снова сел за стол в трапезной. Крики Переславы раздавались по всему дому, но он их словно не слышал. Все стояло у него перед глазами прекрасное лицо Зореславы, когда он ее, крепко спящую, вытащил из постели, завернул в шубу, уложил в сани, накрыл шкурами, вывел лошадь за ворота и увез. Ни Зоря, ни обслуга, никто не проснулся, звука не подал: Кудослав знал толк в сонных зельях.

Он выехал за пределы Кологрива, не представляя в какую сторону направиться. Тот дуб ему больше ни разу не попался за все шестнадцать лет. Словно и не было его никогда и нигде. Боягорд посмотрел в небо, все усыпанное звездами, привстал на козлах, крикнул:

‒ Вот я, купец Боягорд, что тебе зарок должен уплатить. Укажи путь!

Сначала все тихо было, потом словно ветер откуда-то подул, побежала прямо перед лошадью поземка, вихри закружились, словно звали за собой. Боягорд все понял и хлестнул лошадку. Он так и не узнал долго ли ехал, коротко. Старался не думать ни о чем: ни о той, что в санях сзади лежит, ни о матери ее, что завтра от горя умереть должна, ни о себе, кто зло творит, но творит его во благо не свое личное, а всего города.

Дуб вырос перед ним, как из-под земли. Стоял, опустив корявые ветви чуть не до земли, зияя огромной раной в стволе. Дерево словно распахнуло объятия, как шубу распахивают, принимая на грудь любимого человека. Боягорд вытащил Зорю из саней, осторожно уложил в это дупло, укрыл как можно тщательнее и ушел сразу, не оглядываясь, не смотря в лицо той девочке, что все годы ему дочерью была.

Домой также вернулся, ведомый поземкой, которая пропала, как только вдали показались стены Кологрива. Дома он пытался хмельного меда выпить, но оно в него не пошло, не смог даже глотка сделать. Так и сидел до утра, смотрел на руку, на печать, горящую алым. Она все еще болела, но уже не так сильно, как раньше. Так ему показалось.

***

Рада шла за волчицей и очень хотела посмотреть вокруг, но слова Леденицы ее напугали. Потому она не отрывала взгляда от светлого пятна в той мгле, куда она попала, едва они с серой сестрицей миновали старый столб с вырезанным на нем ликом Чура. В этом плотном тумане было трудно идти, будто в киселе застрял. То и дело мелькали в нем какие-то тени, подступали и пропадали. Один раз волчица рыкнула на ту, что слишком близко подошла. Рада и голоса слышала. Неразборчивые, как бормотание какое. Один из них громче всех звучал. Показалось, что то Зоря зовет, плачет. Пришлось стиснуть зубы и твердить себе, что это не она, не сестра, это что-то иное, может, злое, может, нет, но ей все равно идти надо, не