Сестра моя - Иви Тару

Ветви дуба, под снежными шапками склонились низко, почти до земли, образуя подобие шатра, и потому вокруг ствола снега немного намело. Рада сняла лыжи, положила в сторонку. Волчица села рядом с ними, смотрела внимательно. Рада сунула голову в дупло, осмотрела трухлявые внутренности дерева. Да, в это дупло вполне мог залезть человек, сидеть в нем, подтянув коленки к груди. Но как отсюда в нижний мир попасть? Она ведь, как дуб увидела, испугалась, что найдет в нем замерзшую насмерть Зорю и даже обрадовалась тому, что он пуст. Значит, сестру из дуба тот, кому она предназначалась, забрал. Что ж, значит, и ее пусть заберет. Но как до него достучаться, докричаться? Она залезла внутрь, устроилась, посидела. Ничего не произошло. На Бронь-горе она знала, как попасть: через воронку. Но тут ничего похожего не было, даже дырочки никакой не наблюдалось. И отвара у нее нет, который облегчает переход в нижний мир. Леденица для этого разные травы использовала, говорила, что неважно какие, главное, чтобы они покой телу дали, мысли лишние из головы на время убрали.

Волчица все также сидела рядом с деревом, но на все просьбы Рады подсобить ей проникнуть в нижний мир, лишь хвостом по земле била. Волки в двух мирах живут, вспомнила она слова Леденицы. Да и не только они. Медведи тоже по кромке ходить умеют. Иначе как объяснить, что один и тот же зверь за день десяток бортей попортит, которые в разных концах леса стоят?

Рад вспомнила осеннюю медведицу, которая ей желудь подарила. Желудь? А ведь она сейчас в дупле дуба сидит. Она неловко завозилась со своей одеждой, которой на ней было много накручено ради тепла. Наконец докопалась до мешочка на поясе, где разная мелочь, нужная в дороге хранилась. И вот же он, желудёчек!

Она положила его на голую ладонь, другой ладонью сверху накрыла. Стала греть теплом рук, потом ко рту поднесла, подышала, попросила мать-медведицу о помощи. И надо же, желудь треснул, из скорлупки зеленое показалось. Она от удивления не удержала его, уронила, наклонилась поднять, но под ногами уже было не дерево трухлявое, а пустота. Не успела даже вскрикнуть, как полетела вниз и рухнула на землю. Только уже не в явном мире, а в другом.

Встала, огляделась. Да, это не тот лес, что под Бронь-горой. Этот сухой какой-то, словно выгоревший, и реки не видать. Может, ее уже на тот берег сразу кинуло, где Навь светлая? Хотя какая же она светлая, если тут деревья мертвые стоят. Делать нечего, пошла, куда ноги несли. Потом сообразила, что тепло слишком одета, скинула шубу, потом и вовсе представила, что одета в свою одежду, в сарафан и душегрею, на ногах кожаные поршни. Идти стало легче. А там уже и места знакомые начались. Да, узнала она и поле травяное и камень черный. Напрямую к нему подойти не вышло, но она помнила, что волчица ей в прошлый раз подсказала, идти не к нему прямо, а как бы стороночкой.

Вскоре она уже смогла коснуться камня рукой. Погладила его, нашла знак, как на руке Боягорда, и пошла вокруг, думая, вдруг что иное еще увидит, поймет, как ей к Зоре попасть. Вернувшись же, замерла от удивления.

Возле камня стояла Леденица и укоризненно качала головой.

‒ Даже не думай, ‒ спешно сказала Рада, ‒ не вернусь без сестры.

‒ Да и не думаю, а укор мой не к тебе, а к себе самой. Помнишь, ты мне этот камень сдвинуть помогла? Хотела я в темную Навь сходить о сыночке узнать. Сходить-то я сходила, а камень обратно не поставила. Злые мысли меня остановили. Помнишь, как говорила, что отказались сельчане моих родичей из полона выкупить, вот и подумала, пусть проход в темную Навь открыт будет, то-то наплачетесь. Если проход в Темную Навь открыт не только несколько раз в году, как положено, а все время, то лезут к людям мысли злые, нехорошие, мучит их кого зависть, кого стяжательство, каждого свое. Лишь немногие этому противостоять могут.

‒ Так ты из-за обиды на немногих хотела многим горе причинить? ‒ не поверила Рада. ‒ Бабушка Леденица, ты ж не такая, ты добрая.

‒ Правда в том, что я тебе и правда бабушка, если Венрад твой отец, пусть и не кровный. Но он тебя в дом свой принес, имя дал, дочерью все годы называл, так что по законам Яви и перед богами, отец он тебе.

‒ Вот я так же Боягорду сказала, ‒ заявила Рада и лишь потом до нее дошло, что старуха сказала. ‒ Подожди, так Венрад твой потеряный сын? Он мне как-то сказал, что маленьким дома лишился, но подробностей не говорил, не любил это вспоминать.

‒ Да, сынок мой, Малята, ‒ с гордостью подтвердила Леденица. ‒ А теперь слушай меня, внучечка. Помогу тебе в темную Навь попасть. Что там тебя ждет не скажу, сама не знаю. Темная Навь на то и темная, что каждого пришедшего по-своему испытывает. Знаю, что не должна. Ведь исполнен зарок, теперь Карачун добрее станет, не будет уж таких морозов насылать и речку торосами дыбить. Но ты ведь не уймешься, и можешь дел страшных натворить, так уж лучше тебе правильный путь указать, а там уж будь, как будет.

С этими словами Леденица поставила Раду прямиком в ту выемку-воронку, что от камня осталась.

‒ Тут как на Бронь-горе, представь, что ты туда, как песочек сухой сыплешься, что нет у тебя тела земного, а есть туман и больше ничего. Я же тебе помогу, облегчу дело.

Рада закрыла глаза и даже почувствовать ничего толком не успела, как ноги погрузились во что-то мягкое, как в глину, а дальше ее понесло стремительно вниз.

Глава 30. Ледяная дева

Сугроб, в который упала Рада, казался самым настоящим. Белый, мягкий, пушистый снег смягчил удар, принял ее не хуже пуховой перины, на которых Зоря спала. Рада завозилась в снегу, который облепил лицо, насыпался за шиворот и в чулки с поршнями. Наконец, ей удалось встать и оглядеться. Вокруг стоял древний лес: могучие ели подпирали небо, на их тяжелых лапах лежали снеговые шапки, грозя того и гляди осыпаться вниз, прямо ей на голову. Она постаралась выбраться куда-то на открытое пространство, чтобы хотя бы понять, куда идти. Впереди виднелся просвет, туда она и зашагала, но вскоре остановилась, потому что ногам стало совсем сыро, а