Сестра моя - Иви Тару

для того, кого коснулись. Вихрем пронеслось в ее памяти все годы, прожитые в доме Боягорда. Поняла, что не было меж ними любви, потому и деток им больше Лада не послала, не хотела, чтобы те без любви росли. И что страх ее за единственное дитя, из года в год лишь сильнее становился. Может, сердце ее беду чуяло, а может, то чуры сны вещие посылали, но чужая девочка в доме, стал той, в ком все страхи ее воплотились. Отсюда и ненависть и злоба и черные помыслы.

Зоря смотрела на мать, как у нее лицо кривится, губы дрожат, глаза слезами наполняются, кинулась к ней, обняла. Переслава устала сдерживаться, закричала в голос, застенала раненой птицей. В груди остро и звонко лопнуло, от боли она на пол осела, скорчилась, коленки к груди подтянула и замерла. Зоря бросилась на нее сверху.

‒ Матушка! Не умирай! Не оставляй меня одну на белом свете. Прощаю я тебя и ты меня прости. Ничего плохого между нами быть не может и не будет, жизнью клянусь.

Переслава шевельнулась, Зоря облегченно выдохнула. Жива матушка, слава богам! Но и с ней что-то происходило. Она провела руками по щекам, телу, руку к глазам поднесла. Розовая кожа, теплые пальцы, шее жарко аж стало. Губы ее растянулись в слабой улыбке, но тут же сжались, стоило ей о сестре вспомнить. Радушка! Родная, как же ты без меня, а я без тебя?

Она опустилась на пол рядом с матерью, обняла ее и слезы смешались на их лицах.

Боягорд вышел на шум, увидел сидящего за столом Венрада. Молча сел рядом. Впервые нечего им был сказать друг другу. Умила прибежала с подносом, поставила перед каждым по чаше сбитня. Венрад отпил, плечами передернул, только сейчас понял, что промерз за все это время сильно.

Боягорд руку протянул к чаше и замер. Быстро-быстро, чуть рукав не порвав, оттянул его. Чиста была кожа, ни следа от печати не осталось. Он схватился на это место второй рукой, сжал, растер, словно не веря, что ничего не болит, что ушло проклятье терзавшее его столько лет. Венрад лишь посмотрел на побратима, понял все, но снова промолчал. Так и сидели за столом, а над чашами вился парок, пахнущий медом и травами.

Глава 31. Темная Навь

Необычная тишина стояла эти дни на купеческом подворье. Сам Боягорд днями пропадал в лавках или на складах, проверял товары, рядился с другими купцами, обсуждал скорый отъезд обозов. Домашние его тихие ходили. Переслава Зорю отпаивала травами, которая нет-нет да и покашливала. Лечила дочь, а сама вещи собирала. Придирчиво. Что пригодится, что нет, что можно с собой забрать, что оставить придется. Так же и Зорины сундуки перебирала. Приданое у дочери богатое, не стыдно и в дом князя войти, правда, все больше сомнения ее терзали: а верно ли княжич вернется за невестой своей? Как бы не была в ней сильна обида на мужа, но прежде всего до счастье дочери думала.

Знала она непостоянство молодых сердец. Не забудет ли за долгую зиму деву, которой обещался? Пробовала с Зорей про это говорить, но та лишь улыбалась робко и все прижимала к груди старую свою варежку, детскую, с вышитой красногрудой птичкой, вторая где-то уж давно потерялась. Уехала бы Переслава давно, и дочь увезла, если б точно знала, что не приедет в Кологрив княжич из Светлозерска. Зоря же вовсе о том не думала, непривычно тиха была, молчалива. Переслава списывала все на ужас ею пережитый, надеялась, оправится и вновь собой прежней станет. Лишь бы приехал тот, что сумел сердце ей разбередить.

Венрад тоже в путь собирался, но не с обозами, а вообще.

‒ Ухожу я, ‒ сказал он ей прямо, когда она спросила. ‒ Нашел я мать свою, давно мной потерянную. Если не захочет со мной жить, все равно где-то рядом дом построю, не оставлю ее одну. Лес и река прокормят.

Переслава уставилась с интересом. После того, как Венрад дочь ее домой привез, а после рассказал, что случилось, она на многое другими глазами посмотрела. Осознала, что никакой он не пришлый дикарь, не лешак, а человек, своим словам знающий цену, и что душа у него, пожалуй, больше чем у всех, кого она знала.

Венрад увидел в ее глазах немой вопрос, пояснил:

‒ Ведунья с Бронь-горы, Леденица, вот кто моя матушка. Случай помог найти, а может, и нет. Искал дочь свою, а нашел мать. Не хочет она Бронь-гору оставлять, вот и думаю к ней уйти. Построю себе тоже избушку неподалеку.

Переслава руками щеки сжала, попросила рассказать подробнее. Не надеялась, но Венрад охотно поделился. Она слушала и улыбалась, сама того не замечая. Вообще, после того, как она в себе самой и дочери ледяной цветок растопила, стало ей легче и дышать и на мир смотреть. На одно лишь глаза не смотрели: на мужа. Она тронула его за руку.

‒ Слушай, Венрад, зачем же тебе в лесу жить? В наших Бежаницах места на один дом с лихвой хватит. Отца попрошу, помогут избу сложить. А вообще, в Затоничах, где Леденица и семья ее жила, и дом ваш остался. Ты погоди, не отказывайся сразу. Знаю, ты человек нелюдимый, но и вовсе одному негоже быть. И с матерью сможешь видеться, а может, и она чаще к людям выходить станет. Нет ведь повода у нее теперь весь белый свет не любить. А еще… еще просьба у меня к тебе будет. Как поедешь к Леденице, так и меня с собой возьмешь, домой я хочу вернуться. В отчий дом. Неважно, что люди говорить станут, пусть думают, что муж меня выгнал, пусть. Но жить в этом доме не моготно больше. Если б не Зоря, давно уехала. Но ждет она суженного. Обещался, говорит, после Велесовых святок вернуться. Как думаешь, сдержит слово?

Венрад ложных надежд давать не хотел, промолчал, Переслава вздохнула. В это время в горницу, где они разговаривали, Зоря вбежала.

‒ Матушка! Там за тыном люди! Конные! ‒ Ее глаза лихорадочно блестели. ‒ Приехал, приехал… ‒ зашептала она.

‒ Приехал, так иди оденься, ‒ строго велела Переслава, а у самой сердце забилось. Неужто?

Венрад от всей этой суматохи к себе в избу ушел. Не его это дело, женихов встречать. Раде его уже никаких не дождаться. В доме было топлено. Умила своих слов не забывала, приходила и дом его