Сестра моя - Иви Тару

Весло Яра зацепилось за что-то, он пригляделся, а то человек какой-то, пригляделся и себя узнал, только младше возрастом. Вспомнил, как в ночи убегал от убийц, что его стрый подослал, как собрал в лесу мальчишек, кто жив остался, и за собой увел.

‒ Забери сей страх в лодку, ‒ сказала Оляна, ‒ пусть не мучает тебя больше, и лишь памятью одной останется.

Далее еще одного себя встретил, уже постарше. Гнев это его был, гнев и жажда мести тем, кто мать со свету сжил и его отчего дома лишил.

И его Оляна велела в лодку забрать.

‒ Что ж, мне простить врагов своих надо? ‒ глухо спросил он.

‒ Не простить, но гнев свой отпустить, так же как и ненависть. Знаешь ли, что Темная Навь ненавистью питается и лишь крепче делается? Те, кто в нее в гневе или со злом в душе приходят, как раз и пропадают навсегда, становятся злобными Навьями, что ищут чьей крови напиться.

Долго думал Яр, представлял, как меч его грудь брата отца пронзает, как его кровь на пол в княжьих хоромах брызжет, и как он сам, торжествуя, крушит и бьет всех подряд. Нет там невиновных! Все в злодействе участие принимали, а кто не принимал, тот молчанием своим злодея поощрял. Подумал и понял, что не душит больше гнев. Что при имени Хвалислава не стискиваются кулаки и не скрипят зубы. Вот уже берег показался, но тут еще кто-то за лодку зацепился, еще одна печаль. Что матушку не уберег, не простился, не было его рядом, когда к ней смерть подступила. Слеза скатилась с его щеки. Оляна показала на берег ‒ туда грести надо.

Приткнулась лодка, Яромир вынул из лодочки страх, гнев, сожаление, потом смотрел, как идут они по траве и все меньше и меньше делаются.

‒ Теперь куда? ‒ спросил он в надежде.

‒ Теперь в Темную Навь попасть надо, тебя туда другая отведет.

Яр обернулся и увидел мать, такой, какой помнил. Печальной от смерти отца, но здоровой пока еще.

‒ Жаль, что обнять тебя не могу, ‒ сказала она, протягивая руки. ‒ Силы это у тебя отнимет, а тебе они еще пригодятся. Спасибо, что помнишь меня все годы. Не печалься обо мне, а уж я о тебе и всем роде твоем позабочусь.

Она пошла по траве, он за ней, глядя ей в спину. Да неужто он мать свою встретил? Может, он спит все еще у ведуньи в избе, опоенный ее горьким отваром?

Пришли они к черному камню.

‒ Вот тут проход туда, где любимая твоя. Помочь открыть его не могу, нет у меня таких сил. Сам реши как. Только помни, как вернешься, надо камнем сим проход закрыть. Понял ли? Уж много лет тут лазейка Навья открыта, непорядок это.

‒ Если вернусь, то сделаю, ‒ усмехнулся он, а мать пропала.

Что ж, Яр постоял, потопал ногой в выемку, где, как мать уверяла, проход должен быть. Вспомнил, как Леденица объясняла, как на Бронь-гору подняться и как в лаз протиснуться ‒ единственно лишь силой желания.

Он закрыл глаза. Представил Раду, какой запомнил в последний день. Ее волосы, золотом на солнце блестящие и лазоревое платье, в котором ее глаза еще больше зеленью отливали.

‒ Иду к тебе, любая моя. Где б ни была, найду. Жди.

Ноги его начали погружаться в землю, он волей подавил страх, остался стоять и ждал, пока его медленно, очень медленно всасывало вниз. Он еще подумал, что может задохнуться, когда с головой в землю уйдет. Но нет, не успел. Его выкинуло из тесного лаза, за короткий миг полета, он даже ощутить ничего не успел, как уже с головой ушел в снег. Выкарабкался, отряхнулся. Словно опять в Кологрив вернулся. Снежные поля кругом, лес, темный, дремучий, небо без единого проблеска солнышка.

Он пошел, туда, где вроде как след от чьих-то ног остался. Шел, пока не увидел в просвете высокий терем на поляне и понял, что добрался. Остановился у дерева, подержался за ствол. Сердце колотилось бешено. Холода он давно не чувствовал, а вот сейчас всего ознобом пробрало. Затряслись плечи, застучали зубы. Хорош же из него победитель Карачуна выйдет. Сомнения обуяли его, но он справился. Все рано ничего не исправить. Он уже здесь, или он Раду спасет, или замерзнет и останется здесь лежать, вот под этой елочкой. Яр усмехнулся застывшими губами и сделал решительный шаг на поляну.

Глава 32.Каждому свой путь

Может, он ждал, что едва из-под деревьев вылезет, так на него враги и бросятся? Но никто не встретил его. Тишина стояла вокруг. Но меч Яромир вытащил и осторожно терем по кругу обошел. Не хотел по лестнице подниматься ‒ это ж как самому в пасть волку сунуться, сперва осмотреться нужно. Долгая жизнь в лесу научила осторожности. С удивлением смотрел он на ледяные стены. Тут если и захочешь, не вскарабкаешься: руки соскользнут. На втором ярусе гульбище открытое увидел, вот через него можно попробоваться, но как поднятся?

Какой-то звук долетел до его слуха. Голос девичий, напевал песню без слов. Ничего, что нет ступенек, решил Яр. Нет, так будут. Он прицелился и мечом сделал зарубку в ледяной стене. Одну, потом вторую, повыше, потом еще одну. Убрал меч, отошел, разбежался и кинулся на стену, зацепился носком сапога за одну зарубочку, рукой за ту что повыше, ногой переступил, оттолкнулся, прыгнул вверх, зацепился за край перил гульбища, руки застыли, пальцев не чувствовал, но не разжал, подтянулся, навалился животом на перила и перевалился через них.

Получилось! Яр подул на руки, сунул под мышку, согреть. Но долго рассиживаться не стал, его шумные старания могли привлечь чье-то внимание. Он пошел по гульбищу, заглядывая в двери и окна.

Рада сидела за ткацким станком, руки ее ловко работу делали, из полуоткрытых губ лилась нехитрая песня.

Одета она была по-княжески, да, пожалуй, не у каждой княгини такой наряд найдется. Бледно зеленая тафта с золотым узором, в прорезях рукавов шелковая рубаха видна. Ткань мелкими смарагдами усыпана, так зеленью в глаза и бьют. На голове кокошник жемчужный с золотыми ряснами.

Яромир застыл, глядя, как руки любимой ловко над станком летают, как челнок скользит над нитями. Раз, раз, готов рядок, еще раз и другой готов. Полотно выходило белее самого