Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Сколько? Полгода? Бляха-муха!

Сказав эти слова, Достоевский поставил бутылку на стол, а сам уселся на пол и, обхватив голову руками, горестно застонал. На его стоны приполз Костомаров и принялся утешать товарища.

— Ты не хнычь, Михалыч. Я же пережил это, и ты переживёшь.

— Как? Как пережить? Я думал, этих в спячку отправлю, а сам отдохну. Водки целый вагон привёз, коньяку всякого, мне куда это всё девать? Горе мне, горе!

— Неужели вы целый год собирались пить? — не поверил Афоня.

— Я на пенсии. Понимаешь, на пенсии! Это была моя собственная радость, может, единственная в этой жизни, а ты меня её, мразь, лишил! — жаловался Достоевский. — А теперь я тебя за это жизни лишу. Вот только кару тебе побольнее выберу.

— Не получится. Отрезвин вызывает позитивную реморализацию, — сообщил Леонид Исакович, явно сочувствуя. — Ты теперь не сможешь убивать кого попало. И ещё приступы совести обострятся, я же знаю. Жена-то моя, падлюка, жива.

— Ну раз мы всё обсудили, давайте торт есть. Я вам ночью торт испёк, на сухом молоке, — предложил электронщик.

Достоевский поднял голову вверх и снова завыл, теперь уже обречённо.

*****

Конечно же, в тот день никто, кроме Афони, чай пить не стал. Достоевский пошёл в душ и отмокал там до самого вечера. Костомаров несколько раз навещал его, проверяя, не вскрыл ли тот себе вены, а то в запале всякое бывает. Откройте, Фёдор Михайлович, не молчите, вам надо выговориться, не держите в себе. Но тот в ответ только рычал и ругался. Леонид Исакович понимающе вздыхал и возвращался к Афоне. В отсутствие собутыльника его неприкаянная душа тоже страдала, но, поскольку Достоевский не хотел общаться, ему пришлось найти общение в лице рукожопа. Афоне был сделан выговор за издевательство над товарищами по спецхрану, но потом учёный смилостивился и поблагодарил парня за то, что тот починил его речевой аппарат.

— Ну что вы, пустое, — отвечал тот, занятый установкой Соглядатая. — Мне просто надоело ваше жужжание, а голос я вам подобрал такой, почти такой, как у вас был при жизни.

— Вы извините меня, Афанасий, я бываю порой весьма груб, — попросил у него прощения Костомаров. — Мне всё время кажется, что вы, молодёжь, думаете только о танцульках, а не... Я был не прав насчёт вас. И хотя вы обошлись с нами весьма жестоко, подсунув нам Отрезвин, но мне проще думать, что вы сделали это ради общего дела, а не из каких-то эгоистичных побуждений.

— Лучше бы за ноутбук извинились, — проворчал электронщик. — Лишили нас дорогого оборудования, а ещё интеллигентный человек.

Костомаров потупился.

— Согласен. Тут я поступил необдуманно. Моя вина.

— И всё из-за вина, — поддакнул Афоня.

— Нет. Из-за Достоевского. В пьяном угаре мне пришло в голову подсчитать ущерб, нанесённый от чтения рукописи, и я испугался. Вы не поверите мне, конечно, я мертвец, но я испугался.

— При чём здесь рукопись?

— Да всё при том же. Не надо было её читать.

Электронщик с подозрением посмотрел на учёного — было видно, что того беспокоит некая тайна и он желал бы её выдать, но сомневался, и потому парень предпочёл не доставать его своими расспросами. Захочет — расскажет. А если нет, то тоже хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. А тут ещё Достоевский заявился. В старомодном костюме, в белой рубашке навыпуск, злой как тысяча чертей, и тут уж учёный окончательно скис.

— Чая не буду! — пробурчал с порога Фёдор Михайлович. — Соку мне, мандаринового.

— Сейчас, пару минуточек, — попросил электронщик.

Пенсионер грузно уселся за стол. Придирчиво пощупал самодельную скатерть из полиэтиленовой плёнки, пофыркал, после чего придирчивым глазом посмотрел на колдовское устройство для передачи изображения.

— Дожили. Сначала фиксатор, потом проектор, а с него на соглядатай. Кругом одни костыли, словно в богадельне.

— А таскаться туда-сюда лучше, что ли? — с вызовом в голосе спросил Афоня. — Разрешение вы дали, а дальше уж я... Оборудовал нам удобства.

— Хуйня все эти удобства, — решительно заявил пенсионер. — Голыми мы в этот мир приходим и голыми на тот свет уходим. Тем более что внизу нас Выродок охранял. А тут...

— Мандариновый я не взял. Есть морковный, будете? — предложил электронщик, заглядывая в холодильник.

Фёдор Михайлович в ответ только тоскливо вздохнул.

Глава 27

...Знаете ли вы, как учат опасных, Фёдор Михайлович? Вы, наверное, думаете о какой-нибудь классике в духе привычной для русского человека уставщины и дедовщины пополам с милым сердцу землячеством в худшем значении этого слова, но ничего этого нет, увы. Нету тут никаких похорон окурков, никто не ходит по плацу строем и не подметает его лопатой. Бойцы не подшивают подворотнички, не строят дачу для товарища полковника и уж тем более никто не стремится сделать всё прямым и ровным. Я, признаться, про эти обычаи будущего местным рассказал, за что меня впоследствии не раз поднимали на смех. Они там, в прошлом, сущие дикари, не знают, как это важно делать зимой снег кантиком, а ямы рыть обязательно на глубину прицельной стрельбы с лошади. Вам бы там точно не понравилось: нарядов по кухне нет, тумбочек тоже нет, я уже молчу про прапорщиков. Одним словом — дремучее средневековье. Но не думайте, будто мы тут балду пинаем, нееет. Тут всё по-взрослому. Утром проснулся, поел и сразу на тренировку. Или, как тут принято говорить, — на урок. Хе-хе. Почти как в школе, только звонков не хватает. Выполнил урок мастера — иди отдыхай. Не выполнил — иди на хуй, пока не сделаешь. Поначалу эти уроки были простыми: залезть на скалу, спуститься в глубокую яму со змеями, посидеть в воде в компании наглых пиявок, а когда они вдоволь насосутся кровушки, их нужно обязательно ободрать с тела и съесть, иначе урок не будет засчитан. Но прошёл всего месяц, и нагрузка резко увеличилась — однажды нас просто загнали в каменный лабиринт и велели найти оттуда выход самостоятельно. И вот тут мы в буквальном смысле поели говна... Да так хорошо поели, что я тех пиявок ещё долго вспоминал как деликатес. Мох ели, червяков всяких, летучих мышей, Деня камни лизал, честно-честно, а спали мы и вовсе по очереди, потому как один должен был обязательно караулить, чтобы второго не утащили в темноту