Диагноз - Анюта Соколова

— Надо было нам уехать на медовый месяц, — проворчал Тери, пока мы спускались. — Аэроплан, отдельная каюта — и никаких нежданных гостей.

— Ещё не поздно. Кассы работают всю ночь.

— Хорошая мысль, — Тери повернул ключ и распахнул дверь. — Рванём прямо после ужина…

За порогом стояла Луиза. Её глаза подозрительно блестели. Сначала я решила, что она пьяна, но её походка была твёрдой.

— Госпожа Карден, я вроде ясно дал вам понять, что не желаю видеть вас в своём доме, — холодно произнёс Тери. — Расчёт вы получили.

— Да-да, — Луиза кивнула. — Вы очень щедры, господин Риден.

Голос её мне не понравился: слишком заторможенный. Спиртным от неё не пахло, но что-то сильно настораживало.

— Очень-очень щедры, — повторила Луиза. — Буквально во всём. В деньгах, в любви…

Я всматривалась в милое светлое лицо. Может, Луиза наглоталась каких-нибудь лекарств? Пусть это совершенно не вязалось с её характером, но девушки в расстроенных чувствах способны и не на такие глупости.

— Чего вы хотите? — нетерпеливо потребовал Тери.

— Закончить дело.

Её рука вынырнула из-под жакета: пальцы сжимали маленький пистолет. Такие продавались без лицензии и считались дамскими игрушками. Вот только и дамская игрушка с пары шагов способна убить. Не знаю, что было первым: выстрел, мой рывок или крик Тери. Для меня всё слилось в одну неправильную секунду. Этого не должно было случиться. Не сейчас. Не со мной. Но это случилось.

Боль и темнота.

Глава 41

Мира не было.

Не было времени, предметов и расстояний. Не было света, но не было и тьмы. Я сама стала миром — бесконечным, всеобъемлющим, самодостаточным. Исчезли понятия верха и низа, цвета и размера, звука и тишины. Исчезли мелкие и суетные тревоги, наступило состояние полного и безграничного счастья. Наконец-то я поняла, в чём смысл существования, и это знание подарило спокойствие и безмятежность.

А потом границы меня-мира оказались грубо нарушены.

— Янира!

Ощущения были странно знакомыми, хотя и бессмысленными. Они тревожили, разрушали с таким трудом обретённую гармонию.

— Янира, вернись!

Бессмысленное раздражало. Мешало, беспокоило, сбивало размеренный ритм. Ощущения рвали меня-мир на части.

— Янира, вернись! Я приказываю!

Назойливые ощущения вызвали панику. «Я» — что значит «Я»? Что значит — «приказываю»? Почему мне кто-то приказывает? Мне?.. Замелькали странные изображения — переплетающиеся отростки… щупальца… пальцы! Сплетённые руки на ковре. И такая же рука тянулась ко мне сквозь обретённую вечность. Я-мир тоже потянулась к ней — всем своим существом, по пути перетекая, перестраиваясь в странную форму с нелепыми отростками-конечностями. Но этой нелепой конечностью было так удобно зацепиться за протянутую руку.

И меня выбросило в мир, полный звуков, света и боли.

Яркое солнце лилось сквозь занавески, дробилось в гранях стеклянного стакана, солнечные зайчики резвились на белом потолке. Стакан стоял на тумбочке в ногах кровати, за ним вырисовывался графин с водой. Я тут же поняла, что страшно хочу пить. Грудь болела, но как-то вяло, на вдохе и выдохе. Шевелиться было тяжело, тело казалось чужим, слабым и неповоротливым. Мне удалось лишь повернуть голову и рассмотреть выкрашенные в приятный голубой цвет стены, симпатичный светильник и вторую медицинскую кровать-каталку, на которой лежало свёрнутое в несколько раз одеяло.

А совсем рядом со мной, положив голову на руки, сидя спал Тери.

Он сидел на каком-то стуле, скрытом краем кровати. Неловко, боком, как человек, свалившийся от усталости. Спутанная чёлка закрывала глаз, на щеке проступила синеватая щетина. Впервые я видела у Тери щетину. Коснуться его у меня не было сил, зато я могла на него смотреть. Для меня он всё равно был совершенством — лохматый, небритый, в помятой одежде. Внешность перестала иметь значение.

— Отлично! — послышался довольный голос Бертрана. — Вы пришли в себя!

Врач подошёл откуда-то из-за моей головы, где, вероятно, находилась дверь.

— Говорить не пытайтесь, — предупредил он меня.

— Хорошо, — хрипло отозвалась я.

— М-да, — Бертран почесал в затылке, — упрямство у вас семейное. С ужасом думаю, какими окажутся ваши дети — с вашим хладнокровием и характером Тери. Я-то рассчитывал, что женитьба заставит его остепениться, но не принял в расчёт, что жену он выберет себе под стать.

Между фразами Бертран посмотрел мне зрачки, пощупал пульс и поцокал языком:

— Если бы не запрет Тери, я бы прославился в веках! Сказали бы о таком раньше — не поверил бы ни за что. Девушка с пулей в сердце не просто выжила после клинической смерти, но и на поправку идёт с рекордной скоростью. Только дружба дороже славы.

Я глазами указала на Тери. Бертран улыбнулся:

— Говорю же: упрямство ваша семейная черта. Два дня гнал его спать, кровать вторую велел поставить — нет, сидел, караулил. Теперь вырубился. Ну, я бы тоже сидел, если бы моя жена закрыла меня от пули. Пить хотите?

— А можно?

— Можно, но немного. В уборную вставать нельзя, сами понимаете. Я пришлю вам сиделку, она поможет. Красавца этого только разбужу и отправлю отдыхать.

— Не надо, — попросила я, но поздно.

На звук моего голоса Тери проснулся сам, встретился со мной взглядом — и простонал:

— Янира, ты чудовище!

— Пятнадцать минут, — строго сказал Бертран и подал стакан с водой, Тери помог мне напиться. — После чего я вернусь с сиделкой, и чтобы Тери спал, как положено, на кровати. Тери, ты меня понял?

Бертран вышел. Тери этого словно не заметил. Он завладел моей рукой и сжал её. Мелькнуло воспоминание о том, что, когда всё перестало иметь значение, его рука вытянула меня из забвения.

— Помнишь? — тихо спросил он. — Молчи! Я вижу: помнишь… Теперь ты знаешь, какая она — Та Сторона. И больше никогда — слышишь, никогда! — не смей туда ходить! Это моя работа, а твоя обязанность — возвращать меня назад.

— Ты витамант, — улыбнулась я.

— Я осёл, — покаянно откликнулся Тери. — Хорошо, хоть не я один. Гюстав рвёт на