Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев

— Что? Впечатляет?

Я только тяжело вздохнул. Конечно, я бывал в этом театре несколько раз, смотрел постановки, но тогда я находился в зрительном зале и от меня никто ничего не требовал. А здесь я должен буду выйти на сцену перед этим шикарным залом. Словно на эшафот.

— Да, красиво, — выдавил я из себя, чувствуя комок в горле, откашлялся и более уверенно сказал: — Ну, давай репетировать.

Я собрал все силы в кулак, поднялся на сцену. И вновь у меня закружилась голова от моря невыносимой красоты этого зала, который рождал воспоминания о театрах прошлого, когда в ложах, украшенных обильной резьбой и позолотой, могли сидеть и члены царского фамилии.

— Да, кстати, я тебе не сказал, — голос Брутцера, который словно подкрался ко мне, заставил вздрогнуть. — Мы теперь под живую музыку репетируем.

Он махнул в сторону оркестровой ямы, где я увидел несколько роялей и наш синтезатор. За одним из роялей сидел худощавый плохо выбритый мужик в очках, одетый в светло-синий пиджак, распахнутый на груди, так что виднелась белая футболка. Я спрыгнул вниз, подошёл к нему:

— О! Вы вернулись, герр Туманов, приветствую. Меня зовут Георг Хартман.

Он привстал, протянул мне руку с длинными костистыми пальцами.

— Вы хорошо говорите по-русски, — сказал я.

— А я учился в России, в консерватории имени Чайковского. По классу фортепиано. Что вам сыграть?

— Давайте попробуем основную балладу.

Он уверенно начал наигрывать мотив «Баллады Мэкки-ножа», а я пытался подстроиться под ноты, которые вырывались из-под клавиш. Поначалу получалось довольно средне, я никак не мог уловить ритм, мне больше нравилась та фонограммы-минусовка, которую я записал для себя. Репетировать вживую было некомфортно, и постепенно начала расти досада.

— Олег, ну что ты как оперный певец пытаешься петь, — к нам подошёл Брутцер. — Ты расслабься, получи удовольствие. Похулигань.

Я бросил на него раздосадованный взгляд, злясь и на себя, и на него. Он вёл себя уже, как хозяин здесь, распоряжался мною, будто я реально подневольный актёр.

— Ну все-все, — он поднял руки, словно отгораживаясь ладонями от моего недовольства. — Делай, что хочешь.

Отошёл в сторону, оперся спиной о другой рояль, не сводя взгляда с нас с Хартманом, сложил руки на груди.

— Георг, давайте я буду петь, по-своему, как мне хочется, а вы будете подыгрывать?

— Окей! — спокойно отозвался пианист.

И тогда я начал петь в стиле Синатры, глухо, сипло, как я себе представлял гангстера. И услышал именно тот аккомпанемент, который правильно следовал моим потугам. Спев ещё пару зонгов от имени Мэкхита, я уже начал успокаиваться.

Когда мы продолжили репетицию на сцене, к Георгу присоединилась ещё пара музыкантов: пожилой седой мужчина отлично играл на саксофоне, а немолодая полная женщина в просторном коричневом платье — на скрипке.

Где-то к середине первого акта я вдруг ощутил, как разнится игра моих подопечных от того, что я видел раньше. Они произносили реплики, двигались, словно всю жизнь играли на сцене. И мне казалось, что на их фоне я выгляжу жалко, по-дилетантски, словно в профессиональный театр забрёл какой-то бомж с улицы.

В перерыве я ушёл в гримёрку, которая совсем не походила на ту, что была у меня в театре Горького. Небольшая комната с трёхстворчатым трюмо, утыканным по краям ярко-горящими лампочками, простой стул. Я плюхнулся на него и мне захотелось запустить чем-нибудь в своё бездарное отражение.

— Олег, что с тобой? — за моей спиной появился Брутцер, и в его голосе звучала не злость или досада, а скорее жалость. — Почему ты такой скованный, зажатый? Ты же всегда просто фонтанировал импровизациями. Не восстановился? Ну отдохни. Перенесём прогон на завтра, на послезавтра.

— Эд, я не могу играть! — выпалил я своему отражению. — Ребята играют прекрасно, а я на их фоне профан, шут ряженный.

Брутцер отошёл к окну, широко улыбнулся и посмотрел на меня, как на маленького ребёнка, который лепечет какие-то глупости.

— Олег! Ты — национальный герой. Звезда постановки. Чтобы ты не сказал, как бы ты не сыграл, тебе будут внимать! Как Богу! Я серьёзно. Да поверь в себя, чёрт тебя дери!

Слова Брутцера не успокоили меня, не заставили в себя поверить. Подумал, что никогда больше не свяжусь с постановкой, с театром. Слишком много это забирает нервов, усилий, здоровья. И зачем? Ради чего?

Обо всех неточностях, ошибках, описках прошу сообщать вежливо в комментариях, или в личку. Автору будет очень приятно, если читатели оставят свои пожелания о сюжете, и его развитии в дальнейшем. Очень трудно писать без обратной связи.

Глава 23

Защита Хонеккера

— Давай, выпей коньячку, — Брутцер протянул мне стопку с янтарной жидкостью. — Успокоишься.

— Ты думаешь, я пьяным буду лучше, что ли играть и петь?

— От одной стопки не опьянеешь. Зато будет легче.

Еле сдержался, чтобы не послать его матом, но ссориться не хотелось. Брутцер явно собирался помочь, но только злил меня ещё больше. Его забота и опека, будто я — маленький ребёнок, меня раздражала.

— Эд, я себя нормально чувствую. Не приставай. Ты же видел на прогоне, что я в норме.

— Ты тогда был в норме, а сейчас ты весь трясёшься. Я же вижу.

Я промолчал, посмотрелся в трёхстворчатое трюмо, состроил глупую рожу. Растянув пальцами рот, высунул язык. Одёрнув костюм, который сшила Ксения, направился к сцене.

— Ну, не пуха, — прокричал мне вслед Брутцер.

— К чёрту, — с удовольствием бросил я.

Уже из оркестровой ямы слышались громкие яростные аккорды Хартмана, заливалась соловьём скрипка, резвился руладами саксофон. Чем больше мы репетировали, тем сильнее мне нравилось петь под живую музыку. Фонограмму мы оставили только, как фон, а все зонги перепели под рояль, скрипку и сакс.

И я вышел на сцену в длинном кожаном плаще, шляпе «федора», чтобы спеть первый зонг — балладу Мэкки-ножа, как уличный певец, а потом смешаться с толпой, напугав бедных бюргеров.

Медленно разошёлся тяжёлый ярко-красный занавес с голубем мира, показав толпу из наших ребят, медленно прогуливалась семья Пичем, и Ксения, как всегда, блистала нарядом. Я неспешно и вальяжно вышел из-за занавеса, сделав несколько танцевальных па, уловив момент первого аккорда, начал петь балладу. И закончив последний куплет, должен был пройтись в толпе, пугая всех. Но тут произошло что-то невероятное. Весь зал разразился такими овациями, что