Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

— Погодите, — в трубке было слышно, как отец придвинул к себе что-то бумажное. — Не спешите. Посмотрим, как повернётся.

Генерал изложил всё во второй раз, другими словами и подробнее, так чтобы даже у человека, который не видит картины своими глазами, не осталось сомнений, что действовать нужно быстро и решительно.

— Я вас понял, Пётр Аггеевич. Резерв держать. Это не отказ, просто ещё не время.

Варлам стоял в двух шагах и слушал знакомый ему с детства голос, тихий, ровный и совершенно не злой. Отец не трусил и не глупил, а делал то, что умел лучше всех в Содружестве, ни на минуту не сомневаясь в своей правоте. Всю жизнь он выигрывал у людей, которые торопились. В Палате Правосудия, на переговорах о баржах, в спорах о межах промедление обходилось дешевле ошибки, и это повторялось так неизменно, что перестало быть приёмом и стало чертой характера. Теперь и на поле боя он действовал как в очередном судебном споре: делал привычное и не замечал, что здесь оно не работает.

Человек, умный в одном деле, редко осознаёт, что в других делах всё устроено иначе. Наняв мастера для покраски комнаты, отец теперь стоял у него над плечом и объяснял, как держать кисть.

Артефакт Варлам выхватил сам и высказал то, что считал нужным.

— Отец, послушай. Речь не о том, кто прав. Речь о восьми ротах, которые окажутся бесполезны, потому что через десять минут фланг, по которому они должны ударить, будет закрыт. Резерв нужен сейчас.

О полномочиях он не сказал ничего. Слова отца, которые княжич помнил дословно, легко было бы повторить вслух, только прозвучали бы они как спор о старшинстве, а спорить о старшинстве посреди боя Варлам считал последним делом.

— Я услышал тебя, — отец помолчал. — Держите резерв.

Тем же тоном и с тем же вежливым спокойствием он десять лет отвечал вообще на всё.

Наследник положил трубку и понял, что не удивлён.

Дело было не в том, что отец запретил. Главным оказалось другое: он забыл. Забыл, что сам передал сыну и генералу право решать на месте, и не вспомнил об этом в первую же минуту, когда за собственные слова пришлось платить. Забрал его обратно и даже не заметил…

Именно здесь у Варлама впервые появились основания больше не уступать отцу, и приятного в этом было мало. Что отец бывает неправ, сын знал давно. С Котовом следовало покончить другим способом, причём лет пять назад, а он, не умея решать иначе, год за годом возил в Переславль свидетелей и переписывал прошения. До сегодняшнего дня этот его метод стоил им одних лишь только денег.

— Вводите резерв, Пётр Аггеевич. Во фланг, как вы говорили.

— Но как же… — Аргамаков вскинул брови.

— Под мою ответственность, — скрипнул зубами наследник.

Про себя он отметил только одно: цену отцовской осторожности впервые измеряли не деньгами, а жизнями.

Роты выступили на десять минут позже нужного срока, и потому к четверти девятого царицынская пехота продавила центр и вклинилась в саратовскую линию, разрезав её надвое в той самой складке. Фланга, по которому резерву полагалось ударить, к этому времени не существовало, и роты перебросили, безуспешно пытаясь затыкать бреши.

Даже далёким от военного дела людям становилось ясно, что сражение проиграно.

Эта мысль пришла Гагарину-младшему под непрекращающийся вопль. Один человек уже минут пять тянул один и тот же звук — ровный, однообразный. Варлам поймал себя на том, что ждёт, когда тот замолчит, и желание это было таким ясным и таким подлым, что он зажмурился. Крик оборвался. Стало хуже, чем было.

Варлам ни разу в жизни не испытывал к отцу ненависти, а теперь она пришла — чистая, без примеси. Он видел отца в кабинете: бумаги на столе, пенсне, тихий голос, когда тот отдавал свой глупый приказ, стоивший им времени. За эту осторожность сейчас платили люди внизу. Ни одного из них отец никогда не видел. Спорить с ним и что-то доказывать больше не хотелось. Хотелось, чтобы отец оказался сейчас здесь и хоть раз в жизни посмотрел вниз на последствия своих решений.

Затем его начало трясти. Руки дрожали так, что пришлось прижать их к земле. Во рту стояла пыль, сглотнуть не получалось. Он слушал, что делается внизу, и понимал: сейчас надо встать и идти туда, но не мог заставить себя оторвать ладони от земли. Никогда прежде ему не хотелось жить так сильно.

Незваная мысль скользнула в его разум точно змея. Хованский не станет его убивать: наследник Саратова нужен ему живым, и с этого начнётся торг. Достаточно опустить руки. Варлам держал эту мысль в голове три или четыре секунды. Всё это время она была сладкой, и именно поэтому его чуть не вывернуло.

Всё-таки он встал. Сначала поднялся на колени, потом на ноги. Дрожь никуда не делась, но он всё равно пошёл вперёд, сжимая жезл: лежать и ждать оказалось хуже, чем идти. Его резерва хватало на одну полноценную стычку, может, на две. До ближайшей группы вражеских солдат было двести метров. Он решил, что дойдёт, потратит всё до последней капли и там останется вместе с теми, кого вёл сегодня в бой. От этого решения впервые за утро на душе стало легко.

С каждым шагом жезл в его руке вздымался всё выше, заклинание формировалось на кончике языка, готовясь обрушиться токсичной дымкой на чужих бойцов.

Первым захлебнулся вражеский пулемёт где-то справа и вдали, потом второй, и в наступившей между очередями тишине Варлам услышал крик за спиной.

Кричал кто-то из младших офицеров, он узнал голос, но вопль был бессвязным.

Земля перед ним потемнела раньше, чем он обернулся. По склону с северо-востока, из-под низкого солнца, шла огромная тень, и блики на стволах и касках гасли под ней разом. Смотреть навстречу солнцу было невозможно, оно било прямо в глаза.

Воздух пришёл раньше самой твари. Каждый взмах гнал по складке ударную волну: с брустверов срывало сухую землю, людей вжимало в дно воронок, на миг перехватывало дыхание. Удары шли через одинаковые промежутки. Княжич насчитал четыре, прежде чем понял, что считает взмахи крыльев.

Жар пришёл следом. Тварь ещё терялась в солнечном свете, а лицо уже обжигало, как у раскрытой топки. Варлам отвернулся, но жар не слабел.

Когда она вышла из слепящего света, он разглядел её целиком. Корпус был сложен из базальта — почти чёрного,