Император Пограничья 30 - Евгений И. Астахов

Царицынский князь был аэромантом и Мастером третьей ступени. Тридцать лет Хованский щедро платил за укрепление собственного войска, но ни деньги, ни выучка не спасали от капли яда на коже: трудность была не в самой отраве, а в том, чтобы её доставить к цели. Чем заканчивается поединок магов в городе, остальные знали слишком хорошо: от улицы остаются две стены и щебень. Поэтому обыкновенные солдаты сразу же прыснули в стороны.

Ударил Хованский первым. Воздух перед ним сжался и рванул к берегу. Ивняк между ними на сотню шагов вывернуло корнями вверх, дёрн унесло полосой, глину сняло до песка. Варлам успел нырнуть ниже берегового среза за полсекунды до удара, и всё же его задело комьями земли и ветками, сорванными с места.

Травить воздух между ними было незачем, и Варлам понял это с первого удара: князь гнал его от себя не переставая, и любой газ сдуло бы прочь.

Отравил он вместо этого весь затон: воду, ил и мокрую глину у самого уреза, где стоял Хованский. Работал он уже не аккуратными порциями на одного человека, как всё утро, а сразу на всех, кто оказался у воды, и ушло на это почти всё, что он сберёг последний час.

Дальше от него не требовалось ничего. Энергию князь собирал прямо перед собой, над самой водой: вместе с воздухом он поднимал её, а после разряда она падала на берег возле него.

Заводь умерла за несколько секунд, и это увидели все, кто ещё смотрел в ту сторону. Вода потемнела от берегов к середине, до густой черноты, и вскипела мелким пузырём. Над ней поднялся бурый пар и лёг слоем в человеческий рост. Ивняк по дальнему берегу и по всему обводу заводи почернел и осыпался разом, и сотня шагов зелени сошла за один вдох. Рыба всплывала кверху брюхом по всему зеркалу, стрекозы сыпались вниз, как сор, а птицы, поднявшиеся с ольшаника, до середины не дотянули.

Новое заклинание Хованский собрал, формируя перед собой копьё спрессованного воздуха.

— Знаешь, чего мне жаль, щенок? Что это будешь ты, а не твой отец.

Варлам отвечать на подначку не стал, фокусируясь на контроле отравы, потому что в этот момент вместе с воздухом встала вода: её выбросило засасываемым воздухом выше человеческого роста и обрушило обратно, на тростник и на самого князя Царицына. Грязь попала князю на лицо, и он стёр её ладонью, не глядя.

Третий удар пробил широкую просеку в кустарнике, сбривая любую растительность, и уложил там полосу шириной в телегу. Варлам ушёл и от него, потому что уклоняться умел лучше, чем бить. Людей за спиной Хованского тем временем становилось меньше: они ложились там, где стояли, без единой раны на теле.

Нового заклинания у противника сложить не вышло. Густой кашель зародился в груди и вышел наружу брызгами крови.

Сначала Хованский не понял. Он посмотрел на собственные пальцы, потом на Варлама, и ярости в этом взгляде не было, одно недоумение. Потом у него подломилось колено той самой больной ноги, и он неловко сел на песок затона.

— Ты… — выдохнул он. — Что ты сделал?..

— Закончил тяжбу, — сухо отозвался Гагарин-младший.

Всё кончилось через четверть часа, хотя противника не уничтожили. Царицынская армия побежала, захлёбываясь паникой, когда новость о смерти князя распространилась быстрее пожара. Её не окружили и не разрезали; она не потеряла даже половины людей. Просто разом рухнуло всё, на чём держалось наступление, и войско, которое утром подданным Гагарина нечем было остановить, побежало назад, бросая оружие.

Через некоторое время княжич стоял у разбитой батареи и смотрел на это, не двигаясь.

Конфликт вокруг Котово его отец вёл седьмой год.

На глазах у Варлама спор по сути решился за четверть часа.

В этот момент он понял одну принципиальную вещь. Отец всю жизнь умел делать слабость Саратова незаметной. Он затягивал споры, уводил их в Переславскую Палату, связывал противника расходами и бумагами, и со стороны это легко было принять за силу. Сегодня разница стала очевидной. Настоящую силу нельзя было запутать или заставить ждать: она позволяла вообще не принимать навязанные правила. Отцовский метод давал слабому выиграть время, но не перестать быть слабым, а мир рано или поздно взыскивал этот долг. Саратову требовалась сила, хотя бы затем, чтобы следующий спор решался в суде, а не на поле брани.

* * *

Я держал дракона на высоте полусотни метров и смотрел, как царицынская армия вытекала с поля тремя ручьями. Первый шёл по дороге на юг, второй устремлялся к берегу Волги, а третий, самый широкий, ломился напрямик через лес, и по нему было видно, где именно у них кончились офицеры. Бросали в основном тяжёлое вооружение. Миномёты остались на позициях с полным боезапасом, а тыловые колонны никто даже не пробовал вывести.

Догонять и добивать я не велел. Войско Хованского уже перестало быть боевой силой, а никакой личной вражды к рядовым солдатам я не испытывал.

Внизу, на склоне, саратовцы вылезали из окопов и воронок, садились, где стояли, не спеша подниматься. Когда стрелять стало не в кого, я опустил дракона на край склона и позволил ему растаять: держать его дальше значило жечь резерв впустую.

К началу боя я не успел, увы. Грузить полки начали загодя, и всё равно опоздал. Хованскому требовалось пройти куда меньшее расстояние напрямик, чем мне. К тому времени, когда пришло официальное письмо от Гагарина, отставание уже нельзя было наверстать.

Разницу эту я увидел сегодня утром на борту буксира, и считать дальше стало нечего. Моя армия к сражению никак не поспевала. Ждать её я не стал: полки продолжили идти вниз на судах, а сам я полетел вперёд с магами. Ряд сидений вдоль хребта высек одним усилием, потратив на это меньше времени, чем понадобилось людям, чтобы взобраться. Летал я на ней и прежде. Новым было только число пассажиров. Полёт занял два часа с небольшим.

Получилось даже лучше, чем если бы я успел.

Во-первых, приди я вовремя, пришлось бы разворачивать РСЗО «Анимики», потому что в равном бою без них не обойтись, а показывать реактивные установки ещё до похода на Астрахань я не хотел ни за какие деньги. Заодно остались в ящиках и Вендиго. Оба козыря целы, и Вадбольский по-прежнему будет судить о моих силах по тому, что видел под Муромом, Ярославлем и Костромой.

Вторая причина была важнее: от неё зависела вся кампания. Защищать я вправе только союзника, а