Для тебя бессмертный II - Сим Симович

— Я понял. Все будет готово.

— И приведи Изабеллу. Вечером. Мне нужно… снять напряжение. И она хотела видеть новую карту земель, которые мы отняли у убийц её мужа. Она жадна до земли, эта женщина.

— Она жадна до вас, монсеньор.

— Одно и то же.

Штарк вышел, гремя сапогами.

Остаться одному в огромном зале.

За окном садилось солнце. Небо окрасилось в багровые тона.

Подойти к окну. Площадь внизу пустела. Слуги смывали кровь с помоста водой из бочек. Розовая пена текла по желобам в канализацию.

Вот и весь итог жизни графа. Розовая пена в сточной канаве.

Sic transit gloria mundi.

Но Виктор Крид никуда не проходит. Он остается.

Взгляд скользнул к горизонту, туда, где за дымкой угадывались Альпы.

Там, в холодной пещере, ждало нечто, что не заботилось о налогах и сукне.

Серебряный.

Мысль о нем грела сильнее вина.

Скоро.

Сначала разберемся с клоунами в тиарах и коронах. А потом пойдем говорить с вечностью.

Рука коснулась груди, там, где под рясой, во внутреннем кармане, лежала чешуйка.

Она была теплой. Она пульсировала в такт сердцу.

Два сердца. Одно мертвое, другое древнее.

Они поймут друг друга.

— Ритуал завершен, — шепот в пустоту. — Жертва принята.

Развернуться и пойти вглубь дворца.

Нужно сменить эту чертову мантию. Она весит тонну. И от неё пахнет ладаном.

А хочется, чтобы пахло спиртом, женщиной и порохом.

Настоящими запахами жизни.

Кафедральный собор Санта-Мария Матриколаре больше не пах молитвами. За последние сутки из него выветрился дух смирения и нищеты, уступив место тяжелому, плотному аромату власти. Скамейки для черни были безжалостно вынесены вон, освобождая пространство нефа. Вместо них на холодный камень легли персидские ковры — такие толстые, что шаги тонули в них, как в болотном мхе. Колонны, веками видевшие лишь слезы кающихся грешников, теперь были задрапированы алым бархатом с золотой каймой.

Это больше не был дом Бога. Это была приемная его управляющего.

Стоять в центре этого великолепия, прямо перед алтарем, было удобно. Чувство правильности происходящего наполняло грудь. Алтарь был завален не цветами и свечами, а свитками, картами и чертежами фортификаций. Бог — величайший архитектор, он поймет. А если нет — у него есть вечность, чтобы выразить недовольство, а у Вероны времени нет.

Тяжелые бронзовые врата собора, которые обычно открывались лишь по большим праздникам, медленно поползли в стороны. Скрежет петель, несмотря на смазку, прозвучал как стон левиафана.

В проем хлынул солнечный свет, разрезая полумрак собора ослепительным клинком. В этом свете пылинки танцевали свой хаотичный танец, не зная, что через секунду их сдует ветром истории.

Они вошли.

Сначала — швейцарцы. Две дюжины наемников в пестрых камзолах, с алебардами наперевес. Они двигались четко, профессионально, сканируя пространство цепкими взглядами. Хорошие солдаты. Дорогие. Верные ровно до тех пор, пока кошелек нанимателя тяжелее, чем у врага.

За ними — клирики. Младшие чины, несущие кадила, хоругви и огромный позолоченный крест. Дым ладана поплыл по нефу, пытаясь перебить запах дорогих духов, которым был пропитан воздух.

И, наконец, он.

Иннокентий IV. Синибальдо Фиески. Наместник Святого Петра. Раб рабов Божьих.

Он не шел — он плыл. Его несли в паланкине (sedia gestatoria), обитом белым шелком. Двенадцать крепких монахов сгибались под тяжестью носилок, и дело было не только в золотых украшениях трона. Понтифик был тучен. Годы борьбы с Императором Фридрихом, видимо, заедались лучшими яствами Италии.

Его лицо, бледное, одутловатое, с маленькими, глубоко посаженными глазками, выражало вселенскую усталость и высокомерие. На голове сияла тиара — тройная корона, символизирующая власть над небесами, землей и адом. В руках он сжимал посох с распятием так, словно хотел кого-то им ударить.

Паланкин опустили в десяти шагах от алтаря. Монахи поспешно отступили, вытирая пот.

Иннокентий тяжело поднялся. Мантия, расшитая жемчугом, зашуршала. Он выпрямился, пытаясь казаться выше, и ударил посохом о камень (мимо ковра, чтобы звук был звонче).

— Виктор Крид, — голос Папы был скрипучим, как несмазанная телега. — Мы слышали о твоих деяниях. И шум этот достиг Рима.

Никакого поклона. Никакого коленопреклонения.

Просто стоять, скрестив руки на груди, и смотреть. Смотреть прямо в глаза человеку, который считает себя голосом Всевышнего.

Наблюдать, как в этих маленьких глазках зарождается раздражение. Он ждал, что Епископ Вероны будет валяться в ногах, моля о прощении за самоуправство. Он привык, что перед ним трепещут короли.

Но здесь не королевство. Здесь Верона.

— Святой Отец, — голос спокойный, ровный, чуть усиленный акустикой сводов. — Дорога из Мантуи утомительна. Надеюсь, мои люди обеспечили вам должный эскорт и свежих лошадей?

Иннокентий нахмурился. Игнорирование этикета укололо его сильнее, чем прямое оскорбление.

— Мы приехали не обсуждать лошадей, сын мой. Мы приехали судить.

Он сделал шаг вперед.

— Ты казнил графа делла Торре. Древний род, опора Церкви в Ломбардии. Ты конфисковал церковные земли. Ты ввел налоги, не согласованные с курией. Ты… — он ткнул пальцем, унизанным перстнем Рыбака, в сторону алтаря, заваленного бумагами. — … ты превратил дом Божий в канцелярию!

Усмешка сама собой тронула губы.

— Дом Божий? Разве Бог живет в стенах? Я думал, он в сердцах. А в этом зале сейчас решается, будет ли в Ломбардии вера или ересь.

Спуститься по ступеням алтаря. Медленно. Каждый шаг отдается гулким эхом.

— Делла Торре был предателем. Он сговорился с Эццелино. Вы знаете, кто такой Эццелино, Ваше Святейшество? Тиран, которого вы сами отлучили от церкви. Я лишь исполнил вашу волю. Я очистил стадо от паршивой овцы.

Иннокентий фыркнул.

— Исполнил волю? Без суда? Без следствия? Ты присвоил себе право карать, которое принадлежит только Богу… и Нам.

— Суд был. Суд совести. И суд войны.

Подойти ближе.