Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Папа молчал. Он боролся. Гордость боролась с алчностью.

— Ты просишь власти, равной королевской, — наконец произнес он. — Ты хочешь стать Папой в своем уделе.

— Нет. Я хочу быть мечом Папы. И его щитом.

Шаг ближе.

— Фридрих не даст вам ни гроша. Он отберет последнее. А я даю. И буду давать. Тридцать процентов от всех доходов Вероны ежегодно. В обмен на одну подпись.

Иннокентий закрыл глаза. Он взвешивал.

С одной стороны — нарушение канонов, возвышение опасного человека, почти еретика.

С другой — победа в войне с Империей. Безопасность. Роскошь.

Выбор был очевиден. Для Синибальдо Фиески выбор всегда был очевиден.

Он открыл глаза.

— Тридцать процентов, — повторил он. — И двести тысяч сейчас.

— И голову делла Торре в подарок. В знак моей преданности.

Папа поморщился.

— Оставь голову себе. Мне нужно золото.

— Договорились.

Указать на стол в углу ризницы. Там уже лежал подготовленный пергамент. Чистый, но с печатью Веронской епархии. Рядом — чернильница и перо.

— Текст простой. «Мы, Иннокентий IV, властью, данной нам Богом, назначаем возлюбленного сына нашего Виктора Крида Пожизненным Викарием Ломбардии с правом меча и креста…» и так далее. Писари оформили все канонически верно. Нужна только подпись и перстень.

Папа подошел к столу. Прочитал текст. Быстро, по-диагонали. Юрист в нем оценил формулировки. Они были скользкими, но давали Виктору абсолютную власть.

— Ты далеко пойдешь, сын мой, — пробормотал он, макая перо в чернила. — Если дьявол не заберет тебя раньше.

— Мы с дьяволом старые знакомые. Он мне должен.

Скрип пера по пергаменту. Росчерк. Тяжелый удар перстнем-печаткой в расплавленный воск (свеча горела рядом).

Всё.

Закон кончился. Началась эра абсолютизма.

Иннокентий выпрямился. Теперь, когда сделка была совершена, он снова нацепил маску величия.

— Мы даруем тебе это бремя, Виктор. Неси его с достоинством. И помни: кому много дано, с того много и спросится.

— Я готов к отчетам, Ваше Святейшество.

— И золото… — Папа кивнул на сундуки. — Чтобы к закату оно было в моем обозе.

— Лично прослежу.

Выход из ризницы был триумфальным.

Свита Папы ждала с тревогой. Но когда они увидели лицо понтифика — спокойное, благостное — они выдохнули.

— Братья! — провозгласил Иннокентий, воздевая руки. — Дух Святой просветил нас! Мы узрели в сем муже, — жест в сторону Виктора, — истинного ревнителя веры! Его суровость — суть необходимость времени! Мы благословляем его деяния!

Клирики запели «Te Deum». Фальшиво, но громко.

Виктор склонил голову. Не низко, ровно настолько, чтобы это сошло за почтение, но не за унижение.

Внутри разливался холодный смех.

Благословение куплено. Бог утвердил бюджет.

Иннокентий простер руку для поцелуя перстня.

Пришлось коснуться губами холодного камня. Камень был безвкусен. Как и вся эта религия.

— Ступай с миром, — прошептал Папа, наклоняясь к уху. — И убей Фридриха, если сможешь. Я прощу тебе за это все грехи. Даже будущие.

— Я постараюсь, Святой Отец.

Процессия двинулась к выходу. Паланкин снова подняли. Спины монахов прогнулись. Теперь Папа казался еще тяжелее — ведь он увозил с собой груз золотых обещаний.

Двери собора закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.

Тишина вернулась.

Но теперь она звенела.

Остаться одному в пустом нефе.

Среди ковров и драпировок.

Подойти к алтарю. Смахнуть рукой бумаги на пол.

Сесть прямо на престол. На святое место.

Закинуть ноги на край алтаря.

Святотатство? Нет. Просто смена менеджмента.

Взгляд уперся в огромное распятие под потолком. Деревянный Христос смотрел вниз страдальческим взором.

— Ну что? — спросить вслух, голос отразился от купола. — Ты видел? Твой наместник продал тебя за двести тысяч. Недорого ты нынче стоишь. Иуда брал тридцать серебренников, но то было серебро. Инфляция.

Достать из кармана флягу. Не вино. Спирт.

Глоток обжег горло, смывая вкус папского перстня.

Теперь руки развязаны. Инквизиция в кармане. Можно жечь кого угодно. Можно объявить еретиком любого, кто косо посмотрит.

Но это инструмент для черни.

Для настоящих дел нужны другие инструменты.

Взгляд упал на карту, лежащую на полу среди сброшенных бумаг.

Имперский лагерь.

Фридрих.

Умный враг. Опасный враг.

С ним нельзя говорить языком золота. У него золота больше.

С ним нужно говорить языком стали и философии.

И это будет куда интереснее, чем торговля с жирным попом.

Двери ризницы скрипнули. Штарк.

Он стоял в проеме, глядя на сундуки.

— Вы отдали ему всё? — спросил он, и в голосе звучала боль скряги.

— Я отдал ему металл, Ганс. А купил время и легитимность. Теперь любой, кто пойдет против нас — пойдет против Бога. А с Богом воевать страшно.

Спрыгнуть с алтаря.

— Грузи золото. И добавь пару бочонков спирта. Пусть понтифик напьется в дороге и забудет, как выглядят мои укрепления.

— А вы?

— А я… — поправить воротник камзола. — Я еду к Императору. Нужно успеть до заката. Пока Папа не передумал и не послал гонца с отменой буллы. Хотя… он не пошлет. Золото слишком тяжелое, чтобы везти его обратно.

Выходя из собора через боковую дверь, вдохнуть свежий воздух.

Вечер опускался на Верону.

Одна проблема решена. Осталось еще две.

Император и Дракон.

Человек, который мнит себя богом, и зверь, который мог бы им стать.

Прекрасная компания