Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Но дело сделано.

Империя пойдет на юг. Папа будет дрожать на севере. А Верона останется островом спокойствия в океане огня.

Проезжая мимо сарацин, заметить их взгляды. Они шептались. «Шайтан».

Пусть шепчутся. Шайтаны живут дольше, чем праведники.

Взгляд упал на руку, сжимающую поводья. Ни следа от раны.

Идеальная машина.

Иногда это даже пугает. Совсем немного.

Но потом вспоминаешь альтернативу — гнить в земле — и страх проходит.

Дорога назад в Верону была легкой. Ветер свистел в ушах.

В сумке лежала булла Папы. На поясе висел кинжал Императора.

В кармане — чешуя Дракона.

Три артефакта власти.

Собрать их все — и можно диктовать волю самой реальности.

Впереди ждала ночь. И гость. Тот, кто ходит в тенях.

Старец Горы.

Ну что ж. После Императора ассасин — это просто десерт.

Ночь в Вероне тяжелая, густая. Она давит на плечи бархатным прессом, пахнет остывающим камнем, речной тиной с Адидже и далеким, едва уловимым ароматом дыма. Окно в спальню было распахнуто настежь. Ветер шевелил тяжелые портьеры, создавая иллюзию движения в углах комнаты.

Иллюзии. Весь этот мир соткан из них.

Усталость после дня, полного лицемерия и триумфа, ощущалась как свинец в костях. Встреча с Папой — танец на льду. Встреча с Фридрихом — партия в шахматы на краю обрыва. Оба раза победа осталась за Вероной, но вкус победы был пресным.

Нужно было снять камзол. Пальцы расстегивали пуговицы медленно, лениво. Ткань, пропитанная дорожной пылью и запахом чужого страха, упала на пол бесформенной кучей. Остаться в одной сорочке, тонкой, льняной, которая холодила кожу.

Налить вина. На этот раз — не для дипломатии, а для себя. Густое, черное «Амароне», вяжущее язык.

Подойти к зеркалу.

Отражение смотрело усталым, циничным взглядом. На шее — ни следа от поцелуев Изабеллы (зажили). На ладони — ни следа от кинжала Императора (затянулась).

Идеальное тело. Тюрьма, из которой нет побега.

Свечи в канделябрах дрогнули. Пламя пригнулось, словно испугавшись чего-то невидимого.

В комнате кто-то был.

Слух не уловил ни звука. Ни скрипа половицы, ни шелеста одежды, ни даже дыхания. Но кожа — этот древний радар, отточенный тысячелетиями выживания в джунглях, пустынях и дворцах — почувствовала присутствие. Чужой взгляд. Холодный, оценивающий, лишенный эмоций.

Запах. Едва уловимый. Не европейский.

Смесь сандала, гашиша и старой крови, въевшейся в кожу.

Восток.

Не оборачиваться. Продолжать смотреть в зеркало, но фокус внимания сместился. Теперь отражение служило не для самолюбования, а для наблюдения за тем, что происходит за спиной.

Там, в самом темном углу, где тени сплетались в клубок, этот клубок стал плотнее. Отделился от стены.

Фигура. Невысокая, закутанная в серое, почти сливающееся с камнем. Лица не видно. Только глаза — узкие щели, в которых отражался блеск свечей.

— Ты пришел тихо, — произнести это спокойно, не повышая голоса, делая глоток вина. — Как кошка, которая хочет украсть сливки. Или как смерть, которая думает, что она здесь хозяйка.

Фигура не шелохнулась.

— Смерть не бывает гостьей, Виктор Крид. Она всегда дома.

Голос был сухим, шуршащим, как песок в пустыне. Акцент — сирийский, гортанный.

Медленно развернуться.

Гость стоял в пяти шагах. В его руках не было оружия. Пока. Но само его положение — расслабленное, текучее — говорило о том, что он сам и есть оружие.

— Рашид ад-Дин Синан мертв уже полвека, — констатация факта. — Кто ты? Его тень? Или новый Старец, спустившийся с Горы, чтобы посмотреть на западных варваров?

Человек в сером сделал шаг вперед. Свет упал на его руки. Старые, жилистые, покрытые вязью татуировок.

— Имена не важны. Важна цель. Я слышал о человеке, который называет себя бессмертным. О человеке, который меняет королей как перчатки. Мои братья в Аламуте обеспокоены.

— Чем? Тем, что я отбираю у них хлеб?

— Тем, что ты нарушаешь равновесие. Ты слишком громок. Истинная власть любит тишину.

Усмешка.

— Тишину любят мертвые. Я люблю музыку. Грохот пушек, звон монет, крики толпы. Это симфония жизни, старик.

Поставить кубок на стол. Демонстративно убрать руки от пояса, где висел кинжал Императора. Открыться.

— Зачем ты здесь? Убить меня? У тебя есть заказ? Венеция? Рим?

— Заказа нет. Пока. Есть любопытство. Говорят, тебя нельзя убить. Я пришел проверить, правда ли это. Или это просто фокус с зеркалами и подставными двойниками.

Старец двигался быстро. Нечеловечески быстро.

В одно мгновение он был в пяти шагах, в следующее — уже рядом. В его руке, возникшей из рукава словно змея, сверкнул крис — изогнутый кинжал с волнистым лезвием.

Не защищаться. Не уклоняться.

Смотреть ему в глаза.

Позволить этому случиться.

Удар был профессиональным. Не в сердце (там могут быть кольчуга или ребра). По горлу.

Лезвие рассекло кожу, мышцы, трахею и артерии одним плавным, хирургически точным движением. От уха до уха.

Горячая волна хлестнула на грудь, заливая сорочку.

Звук — влажный, булькающий хрип. Воздух выходил не через рот, а через новый, улыбающийся рот на шее.

Ноги подкосились? Нет. Воля удержала тело вертикально.

Старец отскочил назад, ожидая падения. Ожидая агонии. Ожидая страха в глазах жертвы.

В его глазах читалось удовлетворение. Дело сделано. Легенда оказалась пустышкой. Просто еще один наглый европеец, захлебнувшийся собственной кровью.

Стоять.

Чувствовать, как жизнь вытекает толчками. Сердце паникует, пытаясь качать пустоту. Мозг начинает испытывать кислородное голодание. Темнота подступает к краям зрения.

Но это не конец. Это перезагрузка.

Поднять руку. Медленно. Пальцы окрашены в алый.

Коснуться раны.

Боль была адской. Острой, как ожог. Но за ней пришел зуд. Знакомый, сводящий с ума