Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Взгляд скользнул на север.

Там, за дымкой утреннего тумана, вставали Альпы. Белые пики, острые, как зубы дракона.

Дракон.

Серебряный.

Единственное существо на этом континенте, которое, возможно, видело Трою.

Единственный, кто может понять.

Или убить.

Усмешка тронула потрескавшиеся губы.

Смерть от огня древнего ящера? Красивый финал. Достойный.

Лучше, чем сдохнуть от цирроза или ножа в подворотне.

А если не смерть?

Если союз?

Власть. Абсолютная власть. Огонь и сталь.

Внутри загорелся огонек. Азарт.

Тоска ушла. Её место занял план.

Пора.

Визит вежливости к самому себе окончен.

Резко развернуться. Голова крутанулась, но устояла.

Шаг к двери. Уверенный. Твердый.

Спуск по лестнице был быстрее подъема.

В покоях царил полумрак. Запах «Зеленой Вдовы» еще витал в воздухе, напоминая о ночном безумии.

Подойти к умывальнику. Плеснуть ледяной водой в лицо. Смыть слезы, соль, пыль.

Взгляд в зеркало.

Лицо бледное, осунувшееся. Под глазами тени. Но зрачки сузились. Взгляд снова стал цепким, холодным, расчетливым.

Хищник зализал раны и снова готов к охоте.

Сбросить пропитанную потом сорочку.

Одеваться быстро, по-военному.

Стеганый поддоспешник. Кольчуга — легкая, миланская, двойного плетения. Поверх — простая кожаная куртка, потертая, но прочная.

Никаких мантий. Никакого золота. Сегодня Епископ остался в соборе. В горы едет Виктор Крид.

Меч. Старый, верный бастард. Рукоять легла в ладонь как продолжение руки. Тяжесть успокаивала.

Кинжал Императора — на пояс.

Во внутренний карман, ближе к сердцу — чешую Дракона. Она была теплой. Она звала.

Подойти к столу. Найти чистый лист пергамента.

Окунуть перо в чернила.

Рука не дрожала. Почерк ровный, острый.

'Ганс,

Я уехал проветрить голову. Вернусь с победой или не вернусь вовсе. На время моего отсутствия ты — закон. Изабеллу не обижать, но и к казне не подпускать. Папе скажи, что я ушел в затвор молиться за его грехи. Императору — что ищу философский камень.

Не останавливай домны. Мне понадобится много стали.

В. К.'

Присыпать песком. Оставить на видном месте, прижав кинжалом для бумаги.

Штарк поймет. Он всегда понимает.

Подойти к сундуку с запасами.

Две фляги. Чистый спирт. Самый крепкий.

Если дракон решит дыхнуть огнем, мы выпьем с ним на брудершафт. Или я подожгу ему глотку.

Бросить фляги в седельную сумку.

Выход из комнаты. Коридоры замка были пусты. Стража дремала на постах.

Тенью скользнуть во двор.

Конюшня. Запах сена и навоза. Теплый, живой запах.

Вороной жеребец, по кличке Танатос, встретил тихим ржанием. Он чувствовал настроение хозяина.

Седлать самому. Затянуть подпругу. Проверить стремена.

Животное переступало ногами, чувствуя дорогу.

Вскочить в седло.

Ощущение мощи под ногами. Единение всадника и зверя.

Ворота замка открылись бесшумно — смазаны на совесть.

Стражники вытянулись, но вопросов не задавали. Человек в дорожном плаще, выезжающий на рассвете, мог быть кем угодно. Но взгляд его голубых глаз заставлял молчать.

Выезд на мост.

Солнце уже коснулось шпилей соборов. Город окрасился в золото.

Красиво.

Чертовски красиво.

И все это — моё.

Но этого мало. Всегда мало.

Поворот головы на север.

Дорога лентой уходила вдаль, к синим предгорьям.

Там ждет судьба.

Шпоры коснулись боков коня.

— Пошел!

Танатос рванул с места, высекая искры из брусчатки. Ветер засвистел в ушах, выдувая последние остатки ночной грусти.

Меланхолия осталась на башне вместе с пустой бутылкой.

Впереди была только цель.

И древняя, как мир, жажда большего.

Альпы не знают милосердия. Здесь, на границе мира людей и мира духов, воздух настолько разрежен, что каждый вдох дается с боем, словно легкие набиты битым стеклом. Небесная твердь здесь ближе, но она пуста. Синева выцвела до мертвенной белизны, и солнце, висящее в зените, не грело, а лишь слепило, отражаясь от вечных льдов мириадами игл.

Танатос, вороной жеребец, встал. Его бока ходили ходуном, из ноздрей вырывались клубы пара, тут же оседавшие инеем на морде. Зверь дрожал. Не от холода — под попоной было тепло. От ужаса. Древнего, хтонического ужаса, который пропитал эти скалы. Запах, не ощутимый для человека, но сводящий с ума животное. Запах хищника, стоящего на вершине пищевой цепи.

Спешиться.

Сапоги скрипнули по насту. Снег здесь был твердым, как камень.

Потрепать коня по шее. Шкура мокрая, липкая от страха.

— Ступай, — шепот сорвался с губ и тут же был унесен ветром. — Жди внизу, у границы леса. Если я не вернусь к вечерне, ты свободен.

Жеребец не стал ждать второго приглашения. Он развернулся, едва не поскользнувшись на льду, и рванул вниз, прочь от проклятого места.

Остаться одному.

Перед лицом горы, которая выглядела как застывшая волна черного океана.

Пещера была видна сразу. Рваная рана в теле скалы, источающая не холод, а тяжелое, удушливое тепло. Оттуда тянуло серой — запахом Ада, как сказали бы клирики. Запахом первородного огня, как знали алхимики.

Путь наверх занял вечность. Или всего лишь час. Время здесь текло иначе, замерзая в жилах.

Внутренний карман куртки грел грудь. Чешуя. Она пульсировала, входя в резонанс с тем, что ждало во тьме. Она была ключом, пропуском, меткой.

Рука легла на эфес меча. Привычка. Глупая, человеческая привычка хвататься за кусок железа перед лицом неизбежного.

Вход в пещеру был огромен. Своды терялись во мраке, покрытые копотью, въевшейся в камень за тысячелетия. Под ногами хрустело нечто странное. Не снег. Не гравий.

Наклониться. Поднять горсть.

Кости. Мелкие, раздробленные, обожженные до белизны кости. Горные