Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Рука судорожно сжала бутыль.

Третий глоток. До дна.

Пусть горит. Пусть сгорит всё к чертям.

Видение сменилось.

Песок. Желтый, горячий песок арены Флавиев.

Рим.

Солнце палит нещадно. Толпа ревет: «Habet! Hoc habet!» (Попал! Так ему!).

Напротив стоит друг. Нумидиец. Огромный, черный как ночь, с доброй улыбкой, которой он делился вчера за ужином.

У него перебиты ноги. Он стоит на коленях, опираясь на трезубец. Из раны на боку хлещет кровь.

Император на трибуне опускает палец вниз. Лениво. Скучающе. Ему жарко, он хочет вина.

Нумидиец смотрит в глаза. Он не просит пощады. Он просит конца.

— Сделай это, брат, — шепчут его разбитые губы. — Освободи меня.

Короткий меч гладиус входит в основание шеи. Быстро. Милосердно.

Тяжесть его тела наваливается на плечи. Последний выдох в ухо.

И снова ты жив. А он — кусок мяса, который сейчас утащат крючьями.

Почему? Почему я? Почему я должен это помнить⁈

Бутыль полетела в темноту. Звон разбитого стекла где-то внизу прозвучал как похоронный колокол.

Встать. Шатаясь, держась за стену.

Голова кружилась. Перед глазами плыли цветные круги. «Зеленая Вдова» делала свое дело. Барьеры рухнули. Цинизм, эта броня, которую Виктор носил веками, растворился в алкоголе.

Осталась только голая, кровоточащая душа.

Подойти к краю. Ветер рвал рубаху на груди.

Взглянуть на звезды.

Они смотрели вниз. Миллионы холодных, равнодушных глаз.

— Что вы смотрите⁈ — прохрипеть в небо. — Вам весело⁈ Это для вас шоу⁈

Звезды молчали. Они видели рождение и смерть галактик. Им плевать на пьяного епископа на крыше.

В груди поднялась волна. Не тошнота. Песня.

Старая. Забытая.

Голос зазвучал сам собой. Сначала тихо, потом громче, переходя в баритональный рев.

Язык грубый, лающий. Язык варваров севера, которые верили, что мир — это труп великана.

«Varo vindr, varo ulfr…»

(Был ветер, был волк…)

«Dauðr er dromr, lif er logn…»

(Смерть — это сон, жизнь — это ложь…)

Мелодия была простой, заунывной. В ней слышался вой вьюги, стук земли о крышку гроба, треск погребального костра.

Это была баллада о герое, который искал свою возлюбленную в Хельхейме, но нашел только тень. И когда он попытался обнять её, она рассыпалась снегом.

Слезы?

Провести ладонью по щеке. Влага.

Да, слезы. Горячие, злые слезы.

Они текли не из-за жалости к себе. Они текли от бессилия.

Ты можешь завоевать город. Можешь купить Папу. Можешь нагнуть Императора.

Но ты не можешь вернуть тех, кто ушел.

Они все там. В темноте.

Изабелла умрет через сорок лет. Постареет, сморщится и умрет.

Штарк умрет в бою или от подагры.

Леонардо умрет, оставив свои чертежи.

А Виктор останется.

Один. Всегда один. Вечный вдовец на свадьбе жизни.

Ноги подкосились. Упасть на колени, ударившись о камень. Боль отрезвила на секунду, но тут же утонула в зеленом тумане.

— Я ненавижу это… — шепот в пол. — Я ненавижу эту вечность. Заберите её. Кто-нибудь… Дьявол? Бог? Дракон?

Никто не ответил.

Только призраки на стенах стали плотнее.

Вот сидит старый Делла Торре, держа свою голову на коленях, и укоризненно качает ею.

Вот Сан-Бонифачо, синий, раздутый, протягивает кубок с ядом: «Выпей, Виктор. Станет легче».

Вот тот ассасин, которому перерезал горло мысленно тысячу раз.

— Пошли вон! — махнуть рукой, пытаясь развеять видения. — Вы мертвы! Вы — пыль! А я жив! Я — бог этого гнилого мира!

Смех. Истеричный, лающий смех, переходящий в кашель.

Упасть на спину. Раскинуть руки крестом.

Смотреть в бездну неба.

Оно вращалось. Вертолет безумия.

Зеленые сполохи спорыньи рисовали в небе лица. Красивые. Страшные.

Лицо матери? Нет, забыл. Забыл лицо матери. Пять тысяч лет прошло. Как она выглядела?

Паника.

Холодная, липкая паника.

Если забыл мать, значит, забыл и себя? Кто такой Виктор Крид? Набор привычек? Коллекция шрамов?

Или просто пустота в форме человека?

Закрыть глаза.

Темнота под веками пульсировала красным.

Печень, этот великий мученик, работала на пределе возможностей. Она жгла токсины, превращая яд в похмелье.

Голова начала раскалываться. Удары молота в висках. Тук. Тук. Тук.

Это хорошо. Боль — это якорь. Пока больно — ты существуешь.

Время потеряло смысл. Может, прошел час. Может, вечность.

Холод камня просочился сквозь одежду, остужая лихорадку.

Дыхание выровнялось. Галлюцинации начали бледнеть, отступая в углы сознания, как крысы при свете факела.

Меланхолия, достигшая пика в пьяном вое, схлынула, оставив после себя выжженную пустыню безразличия.

Слезы высохли, стянув кожу соленой коркой.

Открыть глаза.

Небо изменилось. Восточный край окрасился в серый, потом в бледно-розовый.

Звезды гасли. Они уходили, оставляя его одного. Снова.

Рассвет.

Самое честное время суток. Время, когда тени исчезают, и мир предстает таким, какой он есть: серым, грязным, реальным.

Попытка встать. Тело протестовало. Мышцы затекли, суставы скрипели. Во рту — вкус меди и кошачьего туалета.

Подняться, опираясь на парапет.

Взгляд вниз, на город.

Верона просыпалась. Дымки над трубами. Стук телег. Крик петуха.

Жизнь продолжалась. Глупая, суетливая, короткая жизнь.

Им плевать на твои страдания. Им нужно печь хлеб и ковать железо.

И это правильно.

Вдохнуть утренний воздух. Глубоко, до боли в ребрах.

Голова прояснилась. Осталась лишь легкая, звенящая тяжесть в затылке.

Ну и что дальше?

Пить дальше? Скучно.

Править городом? Рутина.

Нужен вызов. Нужно что-то, что