Я - Красный сын - Николай Миронов

Серго медленно положил лист на место.

— А вы, значит, понимаете?

— Иначе меня бы здесь не было.

Он выдержал паузу, словно взвешивая мою наглость, а затем резко, без перехода, ударил:

— Соколов вас терпеть не может, не так ли?

Вопрос был задан так буднично, что это явно была ловушка. Но ему и не было причин действовать иначе.

— Уже меньше, чем в мой первый рабочий день.

— Но всё-таки недолюбливает?

— Он не любит юношеский апломб, не подкрепленный мозолями. И тут я с ним солидарен. Поэтому, со временем мы сработаемся.

— А в чём вы с ним расходитесь?

— В том, что он верит, будто сложнейшую систему можно бесконечно вытягивать на горбу и памяти старых мастеров.

— Считаете, он мыслит узко?

— Нет, конечно. Просто он годами отвечал за то, чтобы железо не сгорело прямо на стенде. Я бы сказал, что у него взгляд человека из окопа — снизу вверх. А это не узость, а всего лишь профессиональная деформация.

Серго крутанул карандаш в пальцах.

— А Лебедев?

Его совершенно не волновало, что тот находится рядом. Меня, впрочем, тоже.

— У Лебедева обзор шире.

— Потому что он умнее?

— Потому что должность обязывает. Ему по штату не положено видеть только один свой участок.

— А Расплетин?

— Александр Андреевич смотрит вообще под другим углом.

— Под каким же?

— Он сначала прикидывает, есть ли в идее хоть грамм практической пользы, и только потом начинает громить её по технике.

— И вы, конечно, сразу раскусили его методы…

— Грех было не раскусить. Он ведь постоянно проверяет меня на прочность.

Несколько секунд в кабинете висела тяжелая и непонятная тишина. Серго смотрел на меня в упор. Так не смотрят, когда ищут ложь. Так смотрят, когда оценивают предел прочности материала. Я отвечал ему со всем спокойствием.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Теперь, главное... Скажите, Иван, если, допустим, я завтра выделю вам отдельный, самостоятельный участок работы... На чём вы сломаетесь в первую очередь?

Я не стал раздумывать.

— На людях.

Серго удивленно приподнял бровь.

— На людях? И почему же?

— Железо можно разобрать и собрать. Бумагу — переписать. А с людьми этот фокус не пройдет. Дайте мне сейчас свой кусок работы и десяток мужиков вдвое старше меня — и я по неопытности запорю дело. Потеряю авторитет, время, а может и того хуже.

Лебедев у двери впервые за весь разговор шумно выдохнул. Видимо, ждал от меня самоуверенной глупости про «я со всем справлюсь».

Серго удовлетворенно кивнул.

— Значит, свой потолок вы осознаёте.

— Стараюсь объективно оценивать реальность.

— И куда вы намерены шагнуть дальше?

— Уж точно не обратно к паяльнику на стенд.

— Это я уже понял.

— Тогда я бы предпочёл в бумаги между участками. Искать системные сбои, слепые зоны на стыках. То, что никто не замечает внизу, пока оно не взорвётся на самом верху.

Серго явно удивился.

— И зачем вам эта головная боль?

— Потому что именно там и делается настоящая наука. А перепаивать сгоревшие контакты — это уже борьба с последствиями.

В кабинете повисла долгая, плотная тишина. Серго не ответил сразу. Он медленно опустил карандаш на сукно стола, откинулся на спинку стула и смерил меня тяжелым, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было ни раздражения, ни восторга — только холодный математический расчет. Он взвешивал мои слова на невидимых весах, решая: сколько в них юношеской бравады, а сколько — реального системного мышления.

Затем он коротко глянул на Лебедева. Тот застыл у двери, явно готовый к тому, что меня сейчас вышвырнут обратно на сборку за излишнюю дерзость.

Серго снова перевел взгляд на меня. Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Настоящая наука, значит... — негромко, словно пробуя фразу на вкус, произнес он. — Громко сказано, Петров. Посмотрим, не сломаете ли вы об эту науку зубы.

Он резко подался вперед, вытащил из стопки чистый бланк, размашисто черканул на нем пару строк и протянул бумагу Лебедеву.

— В работу, — приказал он. — Раз в три дня пусть готовит короткую аналитику не по одному сектору, а по смежным узлам тоже. Всю самодеятельность отсекать. Материалы передавать через вас. На мой стол ложится только выжимка.

Удивленный Лебедев вчитался в резолюцию, бросил взгляд на меня, а затем коротко кивнул и сунул бланк в свою папку.

— Будет сделано.

Серго снова перевел оценивающий взгляд на меня.

— Но не обольщайтесь, Петров. Завалите дело — вернетесь к своим журналам на побегушках. Но, если вытянете, нам ещё будет о чём поговорить.

— Так точно.

— И запомните на будущее... Слишком умный новобранец, который сходу начинает нравиться начальству, обычно вызывает у коллег сильное желание поставить его на место. Держите это в голове. От умения справляться с этим давлением зависит и ваше будущее.

— Уже держу. Ощущаю, так сказать, на практике…

— Верю.

Он захлопнул папку с моим делом, давая понять, что «аудиенция» окончена, и бросил вдогонку:

— После обеда отправляйтесь в санчасть. Полный осмотр, медкарта, анализы. В общем, разберётесь.

Я встал.

— Разумеется.

— Врачей не боитесь? — с легкой издевкой спросил он.

— Не настолько, чтобы срывать государственные задачи.

— Даже так? — он ещё раз окинул меня нечитаемым взглядом, а затем бросил, — Свободны.

Интересный человек. Он давал мне шанс, но при этом явно подозревал. Иначе зачем бы он так акцентировал внимание на моём осмотре?

В любом случае всё пока складывалось в мою пользу.

*

Когда мы вышли из кабинета, Лебедев молчал почти до самой лестницы.

Потом всё-таки бросил, не глядя на меня:

— А ты молодец, Ваня, сдюжил.

— А были сомнения?

— У меня и сейчас они остались. Просто теперь их прибавилось.

Я усмехнулся, но отвечать не стал.

Мы начали спускаться вниз. На пролёте я всё же спросил:

— Николай Александрович… А с каких это пор расширенный допуск у нас идёт через кровь?

Он остановился на полшага и посмотрел так, будто я неудачно сунул отвертку в работающий щит.

— Ваня, тебе обязательно совать нос туда, куда даже собака свой не сует?

— Это профессиональная привычка — понимать процессы, в которых я участвую. Разве это плохо?

— Вот и понимай свои