Патент на выживание - Леонид Иеронимов

про вдов и девиц я и правда не знаю, а вот на змеев, ежели хочешь посмотреть, так хоть завтра покажу». Закусились мы немножко, поспорили под стакан мутного и договорились «вот прям с утра съездить» на неизвестную мне локацию под названием «Чертово городище».

Встали с бодуна и поехали на электричке хер знает куда. В дороге я малость оклемался и пожалел о вчерашнем споре. Пилить нам было ещё долго — до какого-то номерного полустанка, потом чесать ещё с десяток км пешком и оставаться на ночёвку посреди заброшенной деревни. Нет, мистического ужаса я не испытывал, много таких деревень повидал, пока по лесам шастал, но вот времени на это потратить придётся порядочно. Считай, три дня туда-обратно. А я, в нестиранной энцефалитке после рейда, плечами, оттянутыми рюкзаком с образцами, толком не отдохнувший, опять еду куда Макар телят не гонял. Благо хоть в бане вчера помылся.

В общем, дочапали мы до этой деревеньки, Толяныч постучал в дверь избы, открыл её, поздоровался с кем-то и зашёл внутрь. Я за ним, а в избе — никого. Пусто, сыростью пахнет. Вот тут-то меня морозом по спине и пробрало. Стал я на него нехорошо поглядывать. Вот, думаю, и попал ты, Олежа, куда порядочные девки не балуются. Стоишь посреди Чертовых Куличек с сумасшедшим, а он дождётся полуночи и непременно тебя тюкнет топориком. Потом сварит суп, поест да домой поедет — нового дурака ждать. Толяныч заметил мои косяки и хохотать начал. Объяснил, что это вековые традиции — в дом чужой с поклоном входить и здороваться. Я объяснения принял, но осадочек остался. Затопили печь, поели. А вечером Толяныч меня на улицу дёрнул и говорит: «Вот, зырь, Фома Неверующий!»

Над лесом, километрах в двух от избушки, появилось призрачное сияние, и начали кружить вспышки. Разные. Голубые, жёлтые, огненно-рыжие. Некоторые и впрямь были похожи на хвостатых змеев. Стабильно, раз в минуту-две.

— Это чего? — спросил я. — Гроза, что ли? Молнии шаровые?

— Это вот как раз и есть Чертово городище. А молнии… Хрен его знает, Олежек. Я как-то стесняюсь в тех краях ночевать. Несмотря на марксистско-ленинские устои. Ты, — говорит, — парень дерзкий да скептически настроенный. Хочешь, сходи и узнай. Я тут подожду.

— Не хочется почему-то, — сказал я.

— Ну вот то-то и оно. А днём там самое обычное болото. С вогульским старым поселением. Древним. Веков семь ему. Может, больше. Утром сходим. Наконечники поищем. На каменную бабу посмотрим.

— Вогулы — это кто?

— Ну, манси ещё называют. Остяки — ханты, вогулы — манси. Древние угорские племена.

— Так может, это выбросы газа болотного?

— Поди знай, может и выбросы. Газоанализатора у меня нет.

Полыхало городище ещё долго. Некоторые хвостатые кометы залетали очень далеко. Почти рядом с нами. Несколько раз мне показалось, что и впрямь некоторые сгустки ныряли в печные трубы, а из окошек изб вырывались отсветы потусторонних огней. Потом шары стали появляться реже и спустя некоторое время вовсе исчезли. Ночью я ворочался и слушал сверчка. Казалось, что вокруг избы кто-то осторожно ходит. Тихо-тихо. Заглядывает в окошко и дальше идёт к следующему. Не выспался.

Утром мы отправились в лесочек, где обнаружили старое мшаное болото. Почти без воды и опасных бочагов. Так, земля ходила под ногами, да надо было внимательно смотреть, чтобы не навернуться с осклизлых старых стволов. Толяныч тащил с собой какой-то самодельный металлоискатель и на сухих полянах ходил с ним по спирали. Посередине болота обнаружилась большая условно сухая поляна, где мы и вправду обнаружили тяжёлые раздвоённые наконечники. Они были похожи на долота или маленькие зубила.

— Это не охотничьи, — сказал мне Толяныч. — Броню бить. Видишь? Каждый весит грамм сто, не меньше. Такой кольчугу проломит легко.

— А с кем они воевали-то?

— С новгородцами. Или с монголами. Они же не сразу стали данниками Чингиза. К конкретным событиям в этих местах я не привяжусь. Это что-то такое найти надо, чтобы примерную датировку установить.

Вот так я и осел в городке. Стал бродить вместе с Толянычем по старым деревням и полям боевой славы далёких предков. Находили казачьи ружья и шашки. Кинжалы. Монеты. А как Толяныч сгорел от водки суровой январской ночью, так и перестал. Но из города не уехал.

Глядя в пламя костра, сидя и вспоминая этот период своей жизни, я открыл удивительное — он казался мне долгим тягучим сном. Кошмаром. В памяти моей живыми возникали лишь несколько мест. Весь остальной город представал предо мной бесконечным серым пространством из луж, подъездов с осыпающейся штукатуркой, вереницей тёмных фигур из утреннего тумана и грязного транспорта. Самым стойким воспоминанием был запах мочи всех возможных оттенков. Кошачьей, собачьей, человечьей… В любом обитаемом месте Энска пахло застарелой мочой. Туман и моча. Было лишь два места, где пахло иначе. В лесу пахло хвоей, прелью, сыростью. На месте разрушенного завода, когда-то градообразующего предприятия, пахло ржавым металлом, мокрым бетоном, листьями и землёй.

Зимними сумерками я бродил по разваливающимся корпусам, смотрел на выбитые окна и ржавую арматуру. Не знаю, почему на заводе осталась арматура, трубы, решётки. В городе было много заброшенных мест, из которых местные дворовые предприниматели удалили любой намёк на металл. Только завод стоял практически нетронутым. Из него вывезли станки, часть рельсов и прочего тяжёлого, но легко утаскиваемого хлама, однако оставили трубы, гигантские П-образные рамы рельсовых кранов, будки трансформаторов и коричневые пружины арматуры, торчащей из разломанных плит, как причудливые виноградные лозы. Над всем этим возвышались огромные мозаичные панно с фигурами рабочих, машущих руками, сохраняя светлые улыбки на гранитных лицах. Сюрреалистичной насмешкой торчала слегка потускневшая кровавая надпись «С…А ТРУДУ!» на крыше заводоуправления.

В цехах безраздельно властвовал ветер. Слушая его тоскливые завывания, я хрустел снегом и битым бетоном. Бродил по корпусам, впитывая скрипучую песню букв на крыше. На снегу стежками чёрных ниток писались строчки других пришельцев. Заячьи, лисьи, вороньи следы. Временами я замечал и другие фигуры. Они так же, как и я, приходили на завод. Среди них было трое, составлявших душу этого места: старик в ватном блёкло-зелёном тулупе, девушка с толстой тетрадью, парень в оранжевой куртке с перепачканными краской руками.

Мы молча кивали друг другу и удалялись в бесконечные переходы завода. Ни разу я не заговорил с ними. Это напоминало встречи скорбящих на кладбище в неурочный день. Мы, не сговариваясь, избегали общения. Точно каждый из нас был принят на завод хранителем