Патент на выживание - Леонид Иеронимов

В городе для прогулок официально существовал парк Миллионолетия Победы. Он торчал в небо ржавеющими аттракционами, запускавшимися пару раз в год, и зиял ободранными плакатами на афишных бетонных тумбах. Гулять там не хотелось. На лавочках сидели пьяные гогочущие компании, и всё так же разило аммиаком.

В первый раз я пришёл на завод, когда схоронили Толяныча. Я посидел в его притихшем доме вместе с какими-то случайными соседями и родственниками, которых я увидел первый раз в жизни, выпил тёплого вонючего самогона и ушёл. Без негатива. Скорее, я был благодарен им, делящим тряпки и коллекции старика, за то, что они сами собой нашлись и организовали похороны. Просто впервые ощутил себя чужим в его гостеприимном доме. Ноги сами повели меня на завод.

Стояла зима, и пар шёл из моего рта огромными кучевыми облаками. Гудели трубы под порывами ветра. Скрипели буквы на крыше. В цехах, казалось, стояла глубокая темень, превращающаяся в лёгкий сумрак, стоило зайти с морозного солнца внутрь. Я уселся на старый конторский стол в коридоре цеха, слушал ржавую песню, и меня неожиданно отпустило. Тёплая противная водка, пахнущая чёрствой резиной, улеглась наконец в желудке, и я заплакал тяжелыми пьяными слезами. Через разбитое окно на меня с суровым сочувствием смотрел мозаичный металлург. Выплакавшись, я поднялся и ушёл, чтоб зачем-то вернуться через неделю.

Странно, но забытый завод будто глотал все мои печали. В следующий свой визит я наткнулся на паренька в оранжевой куртке с сумкой в руках. Увидев меня, он замер, будто испуганный заяц, затем кивнул и боком прошёл мимо. Я направился по его следам и нашёл на стенах цеха с обрушившейся крышей яркие психоделические граффити. Тогда он нарисовал лица прекрасных женщин, выглядывающих из цветов. Далее были средиземноморские пейзажи, бьющие лучами солнца из тёмных бетонных ниш, огромные капли дождя со смеющимися детскими лицами, бездонно голубой овал неба с облачной рукой на полу в окружении битого шифера. Голубое небо смотрело вверх, сквозь ржавые разорванные скелеты ферм, на небо свинцовое, а рука ловила тающие снежинки…

Рисунки появлялись раз в месяц. Всегда внезапно. Можно было ходить каждый день и наблюдать медленную подготовку: пятна и полосы белой шпатлёвки, грунт, какие-то несвязные мазки, а потом — рраз! — и появлялась картина.

Художник не всегда был в солнечном настроении. Попадались жутковатые, странные, больные, бьющие по нервам рисунки и надписи. Однажды я наткнулся на ёжика с узелком за спиной и надписью «Зачем я?». Глаза всем известного персонажа были полны недоумения и пустоты. Этот взгляд застрял в моей памяти. Точно такое же чувство в глазах частенько попадалось мне в утренних хмурых автобусах Энска. Пустые, полные внутреннего недоумения глаза людей. Глаза потерявших что-то. Какую-то очень маленькую незаметную вещь, вроде бы и ненужную для дальнейшего существования, но…

Я очень не хотел, чтоб мой взгляд стал похожим, но город будто высасывал меня. Визиты на завод и в лес возвращали мне часть чего-то почти утраченного. Может, детства? Лес дарил тишину, завод глотал печали, кислотный клуб создавал ощущение движения и жизни. Странной, чуток больной, но жизни. Будто оазисы в бесконечно серой пустыне.

Потом я услышал девушку.

Сначала я увидел зайца. Ярко-розового плюшевого зайца на штукатурке. Заяц был нарисован в пионерском галстуке с кровавой помадной улыбкой и сетчатыми чулками на лапках. Сердце его было пробито журналом «Гламур», а глаза источали доллары. Разглядывая новое творение, я услышал далёкое инфернальное эхо. У меня ушло долгих пять минут, прежде чем я вдруг осознал, что эхо не создано моим сознанием под впечатлением от картины, а принадлежит реальности. Осторожно ступая по краю голубого неба, стараясь не задеть шифер, я подкрался к выходу из цеха и увидел её.

Девушка в бежевой куртке и красном шарфе держала в левой руке блокнот. Другой рукой она придерживала вязаный шарф на груди и, отставив одну ногу назад, читала стихи в лицо мозаичного металлурга. Её голос то звенел высоким напряжением, то опускался до тихого шёпота, почти заглушаемого свистом ветра. Девушка читала стихи минут двадцать. Всё в той же позе путника, бредущего против ветра. Так же неподвижно, как и рабочий, что смотрел на неё сурово и внимательно. Потом закрыла блокнот и огляделась. Я шагнул назад. Она стряхнула снежинки с шарфа, набросила его на голову и ушла.

Старик в тулупе был совершенно иным. Его я заметил последним. Мне почему-то кажется, что я так бы и не увидел его никогда, если б не девушка и парень-художник. В тот снежный вечер я снова заметил оранжевую куртку цехового живописца, пока миновал проходную. Идя мне навстречу, он улыбнулся, как старому знакомому, и я кивнул в ответ. Затем замер, и я обернулся. Секунду мне казалось, будто он хочет о чём-то меня спросить, но потом парень помотал головой и захрустел снегом дальше. Я постоял ещё немного и двинулся в цех.

На стене появилась очередная картина. Странно, но я не помню, что на ней было изображено, хотя потом видел её ещё несколько раз. Помню, что опять услышал девушку и, всё так же подкравшись к выходу, тайком слушал её звенящий голос. Девушка ушла. Но что-то во мне встрепенулось, и я тоже захотел оставить свой след на заводе. Мне на глаза попался кусок мела, возможно, оставленный художником. Я взял маркий белый кусочек, вышел из проходной и написал на жестяной ржавой табличке: «ЦЕХ √8 МЕЛОДИИ ГРЁЗ». Потом устыдился пафосности белой надписи, но стирать не стал. Положил кусок мела на бетонный подоконник сквозь раму без стекла и ушёл прочь, похрустывая снегом. Не знаю, что меня толкнуло обернуться на середине пути, но я обернулся. Возле моей надписи стоял старик в зелёном тулупе и валенках до колена. Он настолько придирчиво разглядывал мою надпись, будто осуществлял контроль качества. Затем хмыкнул, достал сигарету и закурил. Рассеянно глянул вокруг и досадливо сморщился, когда понял, что я смотрю на него. Я осторожно кивнул, а он сделал движение рукой, будто хозяйка деревенской усадьбы, прогоняющая котов, — «Кыш-кыш!» Мне почему-то стало весело.

«Закон деятельности ЦЕХа МЕЛОДИИ ГРЁЗ номер 8, — подумал я, — чтобы работники ЦЕХа продолжали работу без перебоев, обязательно должен БЫТЬ Наблюдатель».

Глава двадцать седьмая

Про хомяков и не только

Меня толкнуло в бок что-то очень мягкое. Я повернулся и увидел блестящие глаза Ликаны. Она улыбнулась мне, а затем притянула к себе и поцеловала жаркими, будто угли, губами. От неё пахло дымом костра