Патент на выживание - Леонид Иеронимов

и горькими травами. Моё сердце застыло где-то посреди удара, и я почувствовал себя летящим в ночное небо мотыльком. В голове ещё гудел ветер застывшего в снежном безмолвии уральского города, когда она взяла кубок из моей руки, сделала глоток и снова меня поцеловала. Я почувствовал вкус странного мятно-земляничного вина на языке и обрушился из Энска в тёплую ночную степь.

Удар прокатился по моим жилам маленьким землетрясением, и я ответил на горячий поцелуй, глядя в требовательное мерцание карих озёр. Удары сердца простучали в груди молотобойцем, и я встал. Она взяла мою руку и, не отрывая взгляда, шагнула в темноту. Прочь от костра. Степь дохнула в лицо пряным тягучим дурманом, и трава зашептала мне в уши, смывая туманную песню. Словно заворожённый, я следовал за ней, ощущая прикосновения жёстких стеблей к моим ногам. Ликана засмеялась низким грудным смехом, а я смотрел на её фигуру, объятую покрывалом ночи.

Последний отблеск огня исчез, и во тьме мерцали лишь её глаза, как два блика луны на чёрной воде. Шаг, ещё шаг — и мои ладони легли на талию Ликаны. Чувствуя жар в груди и замирая, как перед шагом с обрыва, мои пальцы будто сами собой потянули её странную блузку наверх. Ощущение податливой шелковистой кожи… Она завела руку за спину, и тяжёлая юбка с лёгким шелестом соскользнула в траву. Я почти не видел очертаний, лишь силуэт, чуть подсвеченный в голубом свете луны и мерцании звёзд, но глаза её обжигали даже во тьме. Я стащил рубаху через голову, секунду повозился с поясом, откладывая нож и топор под руку. Трава сопротивлялась, пока я суетливо создавал подобие гнезда из нашей одежды, сталкиваясь рукой с её руками. Наконец я смог жадно обнять гибкое горячее тело. Мы неловко столкнулись лбами и засмеялись. Потом я нашёл её губы и перестал ощущать грубые складки одежды. Только стук моего сердца и зовущая пряная тьма.

Я открыл глаза, почувствовав, что на меня кто-то смотрит. Осторожно протянул руку, прикоснувшись к древку топора, и открыл глаза. Хомяк? Белый пушистый хомячок со смешными точками на щеках смотрел на меня чёрными бусинами глаз, прячась в тени высокой травы. Небо уже посветлело, ожидая прихода солнца, а на траве выросли серебряные капли росы. Грудь и живот слегка замёрзли, но сзади ко мне прижималось что-то горячее и мягкое. Бок онемел, и в ребро упирался болючий камешек. Я аккуратно пошевелился, пытаясь принять удобную позу. Хомячок настороженно дёрнулся, я доброжелательно улыбнулся ему, но зверёк явно мне не поверил. Выпростал из-под себя восемь пушистых лапок и юркнул в траву. Улыбка сползла с моего лица.

Сзади завозились и засопели. Желая убедиться, что более неожиданностей не предвидится, я аккуратно сел, развернулся и увидел Ликану, зарывшуюся в мою куртку с головой. Осторожно поднял руку и потянул холстину там, где торчала макушка. Лицо девушки по-детски сморщилось, и она потянула ткань обратно. Снизу показалась босая нога. Я сорвал травинку и провёл по пальцам. Нога спряталась. Из-под холщового покрывала послышалось яростное сопение. Осторожно погладил гневный комок, снова лёг на спину и посмотрел в светлеющее небо. Степь была удивительно тиха. Лёгкий утренний ветерок перебирал шелестящую траву и метёлки дремлющих зелёных колосьев. Я сорвал маленький голубой цветок на длинном стебле и сунул в рот.

— Не стоит жевать цветущий санкавас, если у тебя не раздуло живот, Шанамсат, — раздался сонный голос Ликаны. — Ты можешь не успеть отбежать далеко.

— Тьфу! — я поспешно выплюнул сладковатый цветок.

Ликана захихикала и высунула голову наружу. На её щеке отпечатался узор от примятой травы.

— Доброе утро, Ликана, — улыбнулся я.

— Ночь ушла, Шанамсат. Ясного тепла тебе!

Я опёрся на локоть, повернулся к ней и посмотрел в глаза. В лучах рассветного солнца она казалась ещё прекраснее, чем вчера. Мягкая линия плеч сияла бархатистой кожей того ровного молочно-смуглого оттенка, что добиваются многие любительницы соляриев моего мира. Я осторожно наклонился и поцеловал её шею. Она всё так же пахла горькими травами с оттенками мёда и дыма.

— Эй, Шанамсат, если ты вдруг ещё раз так меня поцелуешь, то я забуду о том, что мне нужно идти готовить завтрак!

— Давай забудем!

Ликана расхохоталась, притянула мою голову к себе и жарко поцеловала.

— Нельзя, коматаро. Одевайся, а то ты похож на весеннего даргала и глаза столь же шалые. Ночь закончилась, а день создан для дел.

Она бросила мне рубаху, встала, с наслаждением потянулась и подставила лицо солнцу, абсолютно не стесняясь меня. Бёдра её были немного светлее остального тела выше колен. На левой ягодице светлел небольшой шрам. Я провёл по нему ладонью.

— Я бы тоже укусил тебя. Соблазн велик.

Ликана снова рассмеялась.

— Ты тоже паук, Шанамсат? Если б ты видел мою задницу после его укуса, вряд ли у тебя осталось бы такое желание. Она дней двадцать была чёрная.

— Это белые мохнатые пауки так делают?

— Ты видел арракса? Далеко?

— Тут под кустом сидел и пялился на меня. Я сначала думал, что это хомяк.

— У них ценный яд, и вообще они вкусные. Почему ты его не поймал?

— Да… Как-то в голову не пришло. Я впервые такое видел.

— Тогда правильно. Арракса нужно уметь поймать. Иначе пальцы будут чёрные. Что такое хоммиак?

Она развернулась лицом ко мне, и её озарили лучи восходящего солнца. Я обратил внимание, что на её теле не было ни единого волоса. Возможно, охотники тоже пользуются той банной мазью, что я видел в Салендави. А я вчера не помылся… Я протянул руку к сияющей девушке и получил звонкий шлепок и очередное хихиканье.

— Хомячок… Ну, это такая маленькая белая зверюшка без хвоста. У нас их держат дети в клетках.

— Чтобы съесть? Насколько они маленькие?

— Во-от такие, — я развёл два пальца. — Нет, дети их не едят. Держат ради забавы. Ты приятно пахнешь.

— Странные у вас забавы. А ты воняешь, и тебя учует любой шан за тысячу шагов. Пойдём. Я дам тебе мазь и травы от запаха тела. Охотник должен пахнуть степью, а не болотным бурсом.

— Кто такой этот бурс?

— Это большой любопытный мужчина с наглыми глазами цвета травы. А ещё вкусный, но злобный зверь, который любит лежать в тине и бросается на всё живое. Хорошо, что он глупый.

— Мужчина или зверь?

— Оба! Одевайся, коматаро.

Она вновь