Патент на выживание - Леонид Иеронимов

меня поцеловала, уже не противясь моим объятиям, и мы недолго повалялись, занятые друг другом. Затем она упёрлась мне в грудь рукой, решительно отодвигая, и надела рубаху, пряча за тканью лицо. Вздохнув, я оделся во влажную одежду, чуть подождал, пока она закончит, и двинулся к стойбищу. В какой-то момент я обернулся. За нами оставалась сияющая дорожка из примятых трав, и сердце моё почему-то пропустило удар, пока я смотрел на объятую солнцем девушку.

Ликана шла в зелёном море, чуть опустив голову и легко прикасаясь ладонью к верхушкам цветов и колосьев. Степь роняла на смятую дорожку пронзительно яркие, хрустально-тягучие капли росы.

Выйдя на стоянку, я увидел спящих у еле дымящего костра караванщиков. Никто из них не проснулся, один лишь Шангай приоткрыл глаза, посмотрел на нас и слегка улыбнулся. Утреннее солнце поднималось всё выше за моей спиной.

На мгновение скрывшись в большом шатре, Ликана вынесла мне глиняную плошку с такой же мазью, как и в Салендави, плюс небольшую флягу. Мы двинулись к маленькой тканевой загородке, за которой обнаружился неглубокий земляной колодец с кожаным ведром. Набрав воды в ведро, я пошёл за Ликаной, ведущей меня к ещё одной тканевой загородке, где на низких скамейках стояло несколько деревянных плошек с уже знакомыми скребками. Перелив воду в глиняный горшок, вернул ведро, и она ушла.

Я взял губку и, хорошо смочив, обтёрся. Намазал тело той самой мазью с острым травяным запахом, подождал, пока жжение усилится, и содрал скребком, сбрасывая её на землю. Завершив процедуру, смыл остатки губкой и вылил воду на голову. Понюхал загадочную жидкость во фляге, растёр её по телу и стал сохнуть, сидя на скамье. Утренняя прохлада стала гораздо более ощутимой, и я передвинулся на солнышко. Пожевал палочку и почистил зубы. Сдуру хлебнул жидкости из фляги, чтоб прополоскать рот, и долго отплёвывался от невыносимой горечи. Степные духи полностью убили мой собственный запах, и я стал органичным продолжением моря травы. Вытряхнув одежду, натянул промокшие от росы штаны на ноги и отправился к костру.

Ханвар уже поднял своих помощников, и они суетились у костра, притащив большой котёл, там же находилась и Ликана, весело перебрасывающаяся шуточками с лысым здоровяком. Увидев меня, она задорно улыбнулась. Я расцвёл, вспоминая гладкость её кожи на руках. Лагерь потихоньку просыпался. Вот двинулись пара мужиков, таща в руках вёдра, чтоб напоить животных. Вот завозился Шангай, растягивая рот в отчаянном зевке. Я было попытался втянуться в утреннюю суету и притащил охапку дров к костру, но, более не найдя себе места в этом броуновском движении, уселся на свою нетронутую с вечера подстилку. Шангай куда-то ушёл. Синдар беседовал с караванщиками, направляя и руководя, отвратительно бодрый, как менеджер автосалона. Я растянулся на подстилке и незаметно для себя задремал.

— Олег, просыпайся и ешь. Скоро мы выдвигаемся.

Я открыл глаза и посмотрел на миску каши. Синдар тихо посмеивался. Провёл ладонью по заспанному лицу и потянулся, как дворовый кот. Зевнул. Солнце уже полноценно утвердилось на небосводе, припекая всё сильнее с каждой минутой. Стайка местной детворы сидела вокруг Ликаны и сосредоточенно уплетала кашу. Там же торчала и Мериса, которая скорее болтала, чем ела, увлечённо размахивая руками. Я улыбнулся, глядя на Ликану, но она меня не заметила, вытирая лицо давешнему моему знакомцу, сопливому карапузу. Зато меня углядела Мериса, что тут же высунула язык и почему-то надулась, ещё больше напоминая лохматого шмеля. Подмигнув ей, подтащил миску поближе и начал есть. Каша сегодня была особенно вкусная. Вообще всё было ярким и каким-то слишком реальным. Будто мою душу омыло чистой волной.

Всё в этот день мне казалось предельно ясным и чётким. И пыль, лежавшая на вытоптанной поляне, и яркое жёлтое солнце, и парусина фургонов, и бездонно голубое небо. Я видел и ощущал всё вокруг оглушающе ярким и замечал то, что ещё вчера ускользало. Вдруг заметил, насколько истрёпана и перечинена одежда обитателей стойбища. Мериса красовалась в таких лохмотьях, что составили бы гордость любого реконструктора, отыгрывающего средневекового бродягу. Шатёр, казавшийся белоснежным, внезапно покрылся пятнами, местами слишком уж напоминающими старую кровь. Миски охотников были разнокалиберны и покрыты щербинами.

Глядя, как позавтракавшие тщательно протирают их пучками травы и бережно относят на дощатый стол, я понял, что для них эти миски — великая ценность. Ценность, непредставимая для меня, сына двадцать первого века. Я припомнил склады из посуды в лоукостерах моего мира вроде вездесущего «Фикс-Прайса», «Пятёрочки» и вдруг осознал, насколько великое то было бы сокровище для этих людей. Ложка у каждого была своя. Даже у детей. Деревянные, костяные, потемневшие от времени и постоянного употребления, они исчезали в кошелях и складках одежды.

Посмотрев ещё раз на парусиновый шатёр, что вчера мне казался забавной деталью театральной постановки, я представил себе суровую степную зиму. Вот эта тонкая преграда бережёт их в бескрайней пустоши. А за куском ткани веет буран. Животных зимой наверняка прячут туда же. И кучка дрожащих людей и животных греются друг об друга в звенящей ветром ночи. Вспомнились вчерашние слова старого ворона у только зажжённого костра. Да. Огонь был их другом. Спасителем и благодетелем. Только он отделял их от смерти зимой.

Я посмотрел на Ликану. Её платье было старым. Возможно, раньше его носил кто-то ещё. Может быть, даже её покойная мать. Девушка подняла на меня глаза и тепло улыбнулась. Кусок застрял в горле, и дыхание моё перехватило. Я до крайности остро захотел их забрать в место, где будет тепло. Где не будет зверей, убивающих столь же быстро, как пуля. Всех. Не деля на больших и малых. На имеющих имя и пока безымянных. «Из них не вышло охотников», — вспомнил я и посмотрел на Сефшана. Старик поднял свой тяжёлый и спокойный взгляд. Взгляд, в котором слились сотни виденных им смертей. Смертей, давно ставших обыденностью.

Мне вдруг показалось, что в глазах его стоят слёзы. Не те лёгкие слёзы, что вытекают по щекам и сохнут под солнцем. Те, что остаются навсегда. Такие невыплаканные слёзы я видел в глазах суровых, битых жизнью мужиков, что однажды отмотали долгий срок в бараках северных лагерей. Такие слёзы оставались навсегда в глазах людей, на чью землю приходила война и не сумела согнать их с места. Опоздавших к поискам более лёгкой доли. Сефшан долгую секунду смотрел на меня, а затем продолжил есть, медленно и аккуратно подбирая каждую кроху из миски. Чёрная фигура его вдруг выделилась и вспышкой отпечаталась в моём мозгу. Вождь.