Тени во времени - Кристофер Руоккио

Время не вернулось назад и для меня, а пошло вперед. Вперед, в следующий мир, в следующую жизнь.

Но я не поправил его и не стал настаивать.

Когда Его Величество наконец заговорил, его голос был едва слышным шепотом. «С момента моего рождения на Земле прошло почти две тысячи лет. Две тысячи лет... и все еще этого недостаточно».

Ему не могло быть две тысячи лет, но сколько именно времени из этого он прожил в сознании, знали только он сам и его врачи. Прожил ли он семьсот лет? Восемьсот? Вряд ли девятьсот? Князь Алдия с Джадда приближался к тысяче, но люди Джадда были готовы пойти дальше в редактировании своих генов, чем даже Дом Авентов.

«Прошло почти столетие с момента последнего нападения сьельсинов».

«На Дакаре?» — спросил я, вспомнив, что Олорин рассказал мне, когда впервые прибыл к Аннике.

«Да», — ответил Вильгельм, зажмурив глаза. Казалось, он с огромным усилием подбирал слова. «Эта война должна была закончиться тысячу лет назад... Я должен увидеть ее конец».

Он умирает.

Эти слова прозвучали во мне, как удар колокола.

Тогда я увидел его таким, каким он был на самом деле, хотя еще не до конца. Старик, выпавший из времени, цепляющийся за жизнь не ради себя, а ради своего народа.

Я сделал шаг вперед и снова наступил на Македонского. «Вильгельм...»

«Сто лет ничего», — продолжил он, и последнее слово прозвучало горько, как горечавка. Его массивное лицо исказилось. «Могу ли я рассчитывать на то, что ты в последний раз будешь моим мечом?»

«Нет», — ответил я и увидел как удивление и ярость смешались на старом, знакомом лице. Я продолжил, шагнув вперед, так что оказался среди Достойных в самом центре комнаты, так близко к эфирному лицу императора, что мог бы коснуться его орлиного носа. «Но я буду стоять с вами, по правую руку. Если вы меня возьмете».

Аристократическая ярость исчезла с того постаревшего императорского лица. Император исчез, остался только Вильгельм Авент, уставший, изможденный. Возраст был странной вещью для палатинских лордов Империи. На его лице не было ни единой морщинки, даже в уголках глаз; его волосы — те немногие, что виднелись на увеличенном изображении, — были все такими же рыжими, как всегда, хотя император, несомненно, не брезговал косметикой, чтобы исправить медленное продвижение седины на своей голове.

«Очень хорошо, — произнес он, а затем, более мягко, — как странна наша судьба... что старые машины должны стать нашим спасением... что наш... наш старый враг должен уничтожить нового».

«Древние говорили, что пути Господни неисповедимы», — ответил я. «Что Он обращает зло во благо».

«Действительно...» Вильгельм замолчал, кашлянул. «Ангелы — это демоны, как ты однажды сказал мне. Но странно, что мерикани оказались нашими ангелами здесь...»

Я не стал спорить.

«Это возможно?»

«Победа?» — спросил я. «Да. Мне приказано принести ее».

«Скрытым?»

«Тихим, да», — ответил я.

«Тогда мы не можем потерпеть неудачу», — глаза Вильгельма сузились, как бойницы средневекового замка. Он долго молчал. «Я не сидел сложа руки в последнее столетие», — наконец произнес он.

Я сказал ему, что никогда не думал так.

«Пророк собрал свои силы, свои армии, но у меня есть свои. Почти вся наша армада развернута в провинциях. Я могу призвать их к себе одним словом».

«Сделайте это, — сказал я, — и я приведу «Демиург», чтобы он возглавил их. Мы встретимся со сьельсинами под звездами, вместе».

«Вместе», — согласился Вильгельм. “Очень хорошо... очень, очень хорошо...»

«Где вы, Вильгельм?» — спросил я.

Как мало я понимал, как много зависело от этого ответа. Сколько ужаса, сколько миллиардов жизней. И моя жизнь. Моя душа.

«Гододдин», — ответил он. «Я на Гододдине».

Гододдин. Я хорошо знал это место, пролетал через него, наверное, с дюжину раз, летая между фронтом и внутренними системами. Этот зеленый мир лежал прямо на главном торговом пути от Стрельца — и сердца старой Империи — до провинций Центавра, так измученных войной... и норманских провинций, которые были потеряны. Он лежал в пропасти между двумя рукавами нашей галактики, одинокий островок, затерянный в ночи, но со стратегическим доступом к большей части рукава Центавра, нашего главного театра военных действий.

Конечно, это был Гододдин.

«Тогда я приду к вам», — сказал я, поднимая лицо к этому сияющему колоссу. «Созывайте свои корабли. Все легионы. Мы начнем войну с ними и положим им конец, вы и я».

ГЛАВА 22

СБОР НА ТЕНБЕ

Солнце садилось, хотя все еще высоко стояло в небе.

Все время, что я был там, продолжался один и тот же длинный день. До наступления ночи оставалось еще целых несколько стандартных дней, может быть, неделя или больше. Но в Вечном городе уже наступала ночь. Ночь и все, что она предвещала.

Когда шаттл Каима-Олорина вернулся на корабль после встречи в городе и пристыковался к порту вдоль внешнего хребта более крупного судна, между колоннами терминала космопорта мелькнула тень, не тронутая дневным светом.

«Dom Марло», — прозвучал в моем ухе голос джаддианского летного офицера. «Мы готовимся к отправлению».

Я забыл ответить, поглощенный этой тенью.

Она пришла проводить меня.

Ее голова была непокрытой и безволосой, лицо белым, как кость. Угольно-черные глаза делали финикийскую букву на ее лбу еще темнее, темнее чернильной ночи ее одежд. Я помню именно эти глаза. В них не было ненависти — ни капли. Священный ужас вытеснил из нее ненависть, и она смотрела на меня со смешанным чувством страха и благоговения.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ее пугало. Почему я ее пугал. Остальные члены ее ордена, ее культа, считали меня порождением их врагов. Каким-то проектом Кхарна Сагары или же МИНОСА...

…но она знала лучше.

В тот момент, когда наши взгляды встретились в день моего возвращения на Форум, она все поняла. Когда я был на Форуме в последний раз, за мной постоянно следили — жители Вечного города всегда под наблюдением. А я был гостем, пленником Аркс Калестис, содержащимся под замком. У меня не было никакой возможности, никаких средств, чтобы связаться с кем-либо извне. Даже такая мелочь, как карманный телеграф Эдуарда, была бы обнаружена, когда марсиане обыскивали мои комнаты.

И я узнал ее. То, что я ее узнал, означало, что я должен был быть самим собой, потому что ни один клон, ни одна копия, ни один