Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

В дверь жалобно постучали, она отозвалась, доплакивая; вошла горничная.

— К вам господин... это... Коста... враки, — прошептала и она. Горло у нее было замотано, ухо и щека закрыты бурым ситцевым платком, концами связанным на маковке.

— Ты бы хоть белым повязалась, — сварливо сказала барыня, опрастывая нос и пряча платочек. — Ходишь, как чухонка, смотреть гадостно.

Горничная потупилась и повторила шершавым шепотом:

— Господин... это... к вам... — отчего барыне мучительно захотелось укусить ее в плечо.

— Ну поди, — сдержавшись, велела она, оправляя траурную накидку, — передай, что выйду. Мефодию-истопнику скажи, что его бог накажет — едва вчерась не угорела!..

Как только горничная выползла за дверь, она подошла к венецианскому трельяжу. Нет, ах, нет... Ничего, ничего от лица не осталось... Боже! И это была фрейлина ее Императорского

Величества!.. Все же чуточку пудры на большую пуховку, un peu de pommade и, пожалуй, довольно, могут не то подумать...

Внизу в зале господин Коставраки задумчиво приценивался к напольной севрской вазе.

— О, мадам, — сказал он, отвлекшись, и, кланяясь, сверкнул янтарной лысиной. — Вы нынсе просто обворозительни, прямо-таки бесподобни... Самие красивие зенсцины на моя родина носят только церное...

Проклятый грек сластил пилюлю. Что ж, поглядим. Она скорбно улыбнулась и подала ручку для жирного поцелуя.

— Очень рада вас видеть, господин Коставраки, — сказала она. — Нынче я из дому не выхожу, а черное... — она всхлипнула и поднесла к глазам платочек. — ...уж я его теперь и не снимаю...

Господин Коставраки сочувственно почмокал губами-подушками.

— Каково себя господин барон чувствуют? — спросил он доверительно.

Ах ты, гадина. Знаем, что тебя волнует.

— Все так же... — со вздохом отвечала она. — Господин Арендт окончательно поставил: общий паралич. Как Жоржа привезли, он лишился чувств, а пришел в себя и... Уж столько лет, все равно как в могиле.

— М-да, — сказал господин Коставраки и задумчиво позвякал брелоками на тяжелой часовой цепочке. — Знацит, ухудсений нет. А на родину господин барон... не собираются?

— Ну кто же такое может знать, опричь Бога, господин Коставраки!.. — нервно отозвалась она. — Он же не говорит и знаков никаких не дает. Ну и если бы подал — ведь такой переезд и здоровому не всякому под силу! Что сушей, что морем!

— Мда, — подтвердил господин Коставраки. — Цто да, то да. Осенно дале-ко-о-о... Хотя ухудсений нет... Но вот цто я хоцу вам говорить, обворозительная Екатерина Николавна...

Он шумно вздохнул, и она тотчас же поднесла платочек к глазам

— Ви мне долзни осень, осень знасительну сумму, — скорбно поведал господин Коставраки и щелкнул по краю севрской вазы. Фарфор нежно и гулко запел. — Очевидно, пенсиона, назначенного вам из состояния господина барона Геккерена опекунами как его невестке, вам не хватает... Векселя васи у господ Ерсова и Потайкина я тозе викупил...

Идол, une cadavre, мыловар проклятый... Кругом обложил... Дождался, пока нарастет... Ах, Жорж, Жорж!.. Господи, за что?

— Могу я надеяться получить хотя бы проценти, не предъявляя оние векселя ко взисканию?.. — уже сухо продолжил господин Коставраки.

Вернувшись в свои покои, Екатерина Николаевна в изнеможении бросилась на тахту.

Мерзкий грек. Вампир. Сала черного кусок!

Как он посмел, как он посмел ей такое советовать. Что ему знать о благородстве!

Умрет, в долговую яму сядет, но не двинется в ТУ сторону.

В который раз за этот день ее глаза налились слезами.

Но она решительной, хотя и подрагивавшей рукой осушила их и пересела в кресла. Плачь не плачь, матушка, а деньги сыскать надобно, не то скандал выйдет несусветный.

С бароновым опекуном говорить бесполезно — камень, не человек. Фрейлина двора могла бы еще надеяться на помощь и на то, что найдется способ скандал замять... А нынче — шалишь, матушка, времена другие. Некто язвил, что промеж сестер красота раздавалась по старшинству, а темперамент — по младшинству... Вот как ум раздавался, даже остряку этому неведомо было. Поровну, скорее всего, а стало быть, помалу...

Раньше умом надо было раскидывать, а не кидаться в кавалергардские объятья... Но... Ах, какое было лето, какие дивные ночи!.. Ведь последние силы теряла, сопротивляясь, и сестрицы поглядывали странно на ее не по-утреннему бледное лицо, с тенями лиловыми в подглазьях, словно бы ночным духом-инкубом высосанное. А ведь стойкой была, хотя и любила его до полного безумия, ma fois, и отталкивала его, но сдалась только тогда, только тогда...

...стояли за кустом черемухи, и он стискивал ее руки и страстной, рвущейся французской скороговоркой твердил, как он обожает ее, как не мыслит без нее жизни и как умоляет сжалиться над ним, а она задыхалась от страсти и все-таки помнила, помнила то лицо бледной дурнушки, что смотрело из зеркала и в калужской глуши, и в Петербурге, и здесь, на Каменном острове, где Натали с ее трижды проклятым арапом нанимали дачу... он твердил, а она почти верила, хотя в самой этой неотступности, в этом бурном напоре состояло нечто методическое и искусное, как на маневрах или в вольтижировке, к любимым не бывают столь беспощадны, столь неотвязны... И в этот момент чуть подале, в ярком круге луны, на черной ветке уселась маленькая птица... Incroyablement чтобы такое крошечное создание могло рождать столь дивную, столь могучую музыку. Звоны, раскаты, переливы, стоны и трели... Закружилась голова, смякли колени. Ему, ему она сдалась, а не уговорам, не золотым кудрям...

Екатерина Николаевна отдышалась. Голова шла кругом, грудь пылала, во рту пересохло совершенно.

Встала к зеркалу. Венецианское стекло в обделке матовых полупрозрачных цветов отразило темные горящие глаза, ярко-розовые пятна на бледных костистых скулах, полуоткрывшиеся губы. Машинально коснулась она пуховкой щек, но рдело и сквозь рисовую пыльцу.

— У позорного столба тебе стоять, ma belle, — хрипло сказала она той, в зеркале. — Мало на тебя грязи вылили после смерти бедного Жоржа... Entrez!.. — яростно крикнула она.

Горничная снова боком вползла в дверь. Платок она сменила на желтый, но несло от хамки чесноком и деревянным маслом — зубы, мерзавка, врачует.

— Там господин Юрасов пришедши... — невнятно прошелестела она.

Барыня вновь медленно подняла к лицу пуховку.

— Ах вот как... — наконец выговорила она и вдруг швырнула белый клуб так, что взлетело сухое благовонное облако. — Проси в гостиную! Пусть обождет.

И она нащупала хрустальный флакончик лучших парижских духов.

2