Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

— К чему сумнения, Юрасов!.. — громогласно восклицал Меркурий Власьич, воздевая вилку с ломтем окорока. — Дайте мне упору, и мы перевернем Вселенную, а, брат Костоевский?!

«Калабриец», не вынимая окурка сигары, ставшего величиною в ружейную пулю, подтвердил:

— Мгм!..

Обнадеженный Дмитрий Арсеньевич с третьего раза спас из бокала потонувший брегет и провозгласил:

— За дружбу, господа! В сем скверном и грязном мире лишь одна она спо-б...сбсп...уледотворяет!... — Он всхлипнул и поник головой.

— Не стыдися, Дмитрюшка... — растроганно сказал господин Спевако и громко чмокнул его в то же самое место.

Неожиданно и «Калабриец», не вынимая окурка, чмокнул Дмитрия Арсеньевича с другой стороны. Юрасов слегка взвизгнул и с ужасом взглянул на него.

— Благор-р-родство!.. — грозно сказал «Калабриец» и вознес мосластый темный палец.

Дмитрий Арсеньевич опасливо сдвинулся и подтвердил:

— Неизменно!..

Они уж давно пребывали в некоем своем отделении от публики. Токайского было осушено уже три бутылки, а с ними и бутылка рому, прескверного, но тем не менее произведшего сильное укрепление дружбы и воспарение чувств.

Непонятно даже было, отчего британским морякам, известным своими боевыми доблестями и свирепством ко врагу, в винной порции дают именно ром, столь мягчащий души и создающий славный оазис.

Но того состояния, что внезапно установилось в кофейне, трое новых друзей не могли не заметить даже после рому.

Дмитрий Арсеньевич вдруг разобрал на лице друга Меркурия престранное выражение — смешение отчаянной кислоты с крайним интересом.

Переведя взгляд на «Калабрийца», он различил, что сей, напротив, стал еще более угрюм, хотя такое могло почесться невозможным...

Обстоятельство, повлекшее изменения, пребывало где-то за спиной Дмитрия Арсеньевича. Следовало оглянуться, но упаси Бог, не как-нибудь, а храня достоинство...

В дверях кофейни стоял невысокий человек в сером цилиндре и сюртуке. Солнце било в глаза, отчего лица было толком не разобрать, но Дмитрий Арсеньевич и без лица знал — ОН!..

По самой повадке, вместе лихой и безразличной, по невысокой широкогрудой фигуре, по тяжкой железной трости из штуцерного ствола, по правой руке, кончиками желтой перчатки едва казавшейся в манжете...

Седые лохмы торчали во все стороны из-под цилиндра, не по моде спускаясь на воротник. Язвительно вихрились бакенбарды на изжелта-смуглых щеках.

Голова, поворачиваясь, оглядывала зал. Сверкнули крупные зубы.

Все примолкли.

И раздался голос. Тонкий, насмешливый, чуть сиплый.

— Нет, душа моя. Здесь мне нынче не бывать. Хрюкаю плоховато, а учиться поздновато!..

Тишину разорвал одинокий негодующий возглас. Но в дверях уже никого не было, как и не бывало. А за дверями зацокали копыта и проскрежетали шины.

Затем в одну секунду все спуталось — руки, ноги, лица, сигары, углы скатерти и ножки стульев. На полу зазвенели, прощаясь с жизнью, бокалы и тарелки.

Подскочили официанты, раздались упреки, и едва не началась свара, но Дмитрий Арсеньевич швырнул на стол два золотых и косвенными шагами устремился к дверям. Но краткий прежде путь почему-то небывало растянулся, словно бы дурной, неуспешный колонновожатый прокладывал его, а не сам Дмитрий Арсеньевич.

На середине продвижения, вдоволь наслушавшись и «невежд», и «растяп», и даже «болвана», когда он совсем уже отчаялся выпутаться из стульев, столов и людей, отставной корнет был подхвачен под локти. То были руки участливой и крепкой дружбы. Меркурий и Костоевский направили его; лишь им благодаря сумел наконец господин Юрасов миновать бесчисленные сциллы и харибды.

Если допрежь там и был ЕГО экипаж, то ОН уже семижды семь раз беспрепятственно мог укатить куда заблагорассудится...

Дмитрий Арсеньевич заоглядывался в отчаянии. Улица корчилась, дома плыли. Все враждовало с рассудком. Мужик-стекольщик с грузным ящиком за плечами пихнул его так, что едва не отправил обратно в кофейню.

Меркурий Власьич хватил нахала тростью под колено и перекрестил таким перченым словом, что мужик резво юркнул в проходной.

— Ссс-катина!.. — ознаменовал ретираду господин Спевако. — Угнетенное сословие, видите ли! Дай ему волю... да он вас в торцы вобьет!..

— Исчезоша аки воск!.. — горько пожаловался Дмитрий Арсеньевич. — Что ж делать-то, господи?..

— Митю-юша!.. — ободряюще воскликнул Меркурий Власьич, снова оглушительно его лобызая.

Дмитрий Арсеньевич от сего даже протрезвел. Однако для полного отрезвления ему надобно было выдержать еще никак не меньше дюжины таких же безешек. В силах господина Спевако сомнений быть не могло, за себя же Дмитрий Арсеньевич довольно опасался. Потому он совершил отчаянное усилие и изгнал, или по крайности отогнал, спиритуозного демона от своей бедной головушки.

— Митюшенька!.. — продолжил Меркурий Власьич, широко размахнув руки. — Миль пардон, мадам, — галантно сказал он даме, чей кружевной зонтик был выбит им при этом из рук. — Митюшенька! Сие в нашей возможности! Три места есть, где он будет наверняка!.. Костоевский, так ли?

«Калабриец» встряхнул шляпу, надел ее, заломив поля, и прогремел немыслимо длинную фразу.

— Помимо всяческого сомнения — вуй, месье, регюлерман!..

Несомненно, действие рома оказывалось и на те стороны натуры, кои ведают речью, открывая всю их щедрость.

— А когда так, Деметриус, берем извозчика и скачем попервоначалу в лавку!..— оглушительно решил Меркурий Власьич. — Извозчик! — рявкнул он так, что случившаяся рядом кляча едва не встала на дыбы вместе с облупленной пролеткой. — Ах ты, сатана!.. Смири своего иноходца!..

Дмитрий Арсеньевич ощутил, что его поднимают и усаживают на сиденье, кладут рядом слетевший цилиндр и упавшую трость.

— Меркурий! Антоша! Не покиньте!.. — слабо вскрикнул он, ибо демон злорадно водворился на прежнее место.

— Противно законам дружбы!.. — Мощной своей фигурой Меркурии Власьич опасно накренил пролетку, но Костоевский выровнял ее, взлезая с другого боку. — Пош-шел!..

Рессоры были негодные, Росинанта извозчик явно жалел, отчего экипаж едва плелся. Господин Спевако ткнул возницу набалдашником в спину, толсто наваченную специально для таких случаев:

— Автомедонт чертов! А ну, кнутищем ее, да хорошенечко!..

— Н-но, резвая!.. — отозвался возница, не показывая, впрочем, никакого желания ускорить продвижение. — Барин добрый, на водочку пожалует!.. Н-но!

— Пожертвует!.. — И господин Спевако опять вонзил трость в синий кафтан, да так, что достучался, и кнут все же щелкнул, отчего вялый шаг сменился такой же вялой рысью.

Полки были дубовые. Это отставной корнет разглядел. Книг было много. Людей никого. Прочее затуманивающийся рассудок отказывался считать явью и осознавать. Хотелось рому или уснуть.

Приказчик с округлившимися глазами уже спешил к ним

— Милости просим, э-ээ.. чего изволите? Получены свежие иэдания-с... Из Москвы... Новейший господина Булгарина роман «Базилевс Златошлемный»,