Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

— Как персоны?.. — воскликнул, застыв, Дмитрий Арсеньевич.

— Как персоны?!! — двуголосьем взвились Костоевский и Спевако.

— Так, персоны... — подтвердили рука и пыль.

— Ну так говорите ж!.. — Дмитрий Арсеньевич притопнул даже.

— Сказать недолго... — Пыль как бы рисовала звуки, рождая поразительные узоры в косом солнечном луче. — Да ведь слово-то нынче... Вот и господа литераторы, что поважнее, за слово, а не за строчку получают...

— Сколько же просите за известие?.. — в нетерпении перебил Дмитрий Арсеньевич, спешно извлекая портмоне. — И поживее, сударь!..

— Дело, чувствуется, у вас неотложное... — Большой палец, навеки прижженный табаком, насмешливо проскользнул по остальным и кокетливо покачался. — Уж не пожалейте империала...

— Что?!! — грозным дуэтом вскричали Костоевский и Спевако. Последний даже руку вознес над головой подобно тореадору. — Ну уж это ты, братец, загнул!..

— Гос-с-спода!... — отчаянно воззвал Юрасов, отмахиваясь. — Да погодите же!.. Согласитесь, — обратился он к руке, — мне должно иметь случай оценить ваши сведения. Не могу же я платить столь значительные суммы неведомо за что!.. дайте хотя б намек! Клянусь — без награды не оставлю!..

Рука задумчиво повисла, затем совершила согласный пируэт ладонью и прищелкнула пальцами.

— Са ира, — сказала она. — Минуя сей чулан, известная персона со смехом заметила: «Однако ж теперь есть с чем к мадам Антуанетт закатиться!..» Спутник его так же со смехом отвечал: «Я полагал, у тебя там вечный кредит!..»

— Ха-ха! — саркастически воскликнул господин Спевако. — Сие не есть аксиома, а лишь блудливого ума гипотеза! Высказывается намерение, а не точное желанье! Корнет, решительно не более рубля!

Рука укоризненно погрозила пальцем.

— Мы, кстати ж, и о рубле не договорились... — пыль собралась в некий арабеск, до изумления походивший на знак вопроса. — Вы тем не менее ожидаете от меня сведений. А вот далее было сказано со всей возможной определенностью...

— Ннну!!!... — ярым трехголосьем разразились искатели.

Рука повернулась ладонью кверху и с выразительностью, устыдившей бы самого несравненного Мочалова, застыла в пыльных лучах.

Золотой империал свежайшей чеканки вспыхнул на бурой морщинистой коже. Кисть сомкнулась в довольный суставчатый кулак.

— Благодарствуйте, сударь. Теперь, пожалуй, можно и договаривать...

— Нину!... — вторично возрыдала триада.

— Но искомый господин отвечал: «Mais non! Comme l'homme Russe vraiment, je visitais aujourdhui Phokinichna!.. Не желаю нынче фокусов и жеманства! En avante, mes amis!..»

Спевако радостно потер ладонь о ладонь:

— Кто ж с гонорара к Фокиничне-то не хаживал!.. Что ж я сразу не дотумкал!.. И денежки бы сберегли!..

Медленно, как сытый удав в дупло тропической пальмы, рука втянулась в коробки, унося добычу. Осталось навсегда неведомым, кому она принадлежала, ибо через секунду триада уже покидала парадное, тремя голосами крича извозчика.

Похоже, судьба вновь поворачивалась к ним ликом благим. Возница был молод, светлобород, в цилиндре с пряжкой и павлиньим пером; игреневой масти кобылка сыта и резва.

— Гони к Макарьевекой!.. — прогремело двоегласие, ибо Дмитрию Арсеньевичу заветное местечко было, на диво спутникам, неведомо.

Извозчик оценивающе глянул на компанию, покачал головой и чистым тенорком возгласил:

— А и хорррошие господа сели, верно, Пташка?..

Звонким фырканьем и взмахом расчесанного хвоста Пташка согласилась.

— А везем, ваш сясь! — пропел извозчик, неспешно разбирая вожжи. — Вот толечко прибавить!..

— Это с какой радости же прибавлять? — возвел бровь Спевако, угнездившись меж спутников и бодро вдавив их боками в стенки коляски. — Ехать-то всего ничего, с места тронуть не поспеешь!..

— А господа вы больно фигуристые!.. — с готовностью разъяснил извозчик, продолжая отматывать замотанные ремни. — А лошадка-то у меня молоденькая, да не ломовая какая!.. А накинули бы пятиалтынничек на овсец-то!..

— Значит, накинуть!.. — зловеще привстал было Меркурий Власьич, но Юрасов уцепился за полу василькового сюртука, мученически содрогаясь, возвел очи горе и прохрипел:

— Полтина сверху!.. Трогай, демон!..

Сам переезд начисто выпал из памяти Дмитрия Арсеньевича. Экипаж мотало, будто фрегат в жестокий шторм, блуждавшие глаза упирались то в нечищеные сапоги спутников, то в вечереющие небеса. Более всего его заботило, как бы удержать закуску, бунтовавшую о свободе, в назначенных ей натурой местах и не осквернить благородной миссии неблагородным извержением.

Беспощадной борьбой, в которой пища, взяв в союзники тряские рессоры, за малым не одержала победу, господин Юрасов и был занят все то время, покуда колесница бодро и тяжелозвонко гремела по брусчатке, а контрапунктом ей вторили нестертые подковы кобылки. Вздыхая, рыча, покрываясь потом, бледнея, погружая нос в пропитанный оппоннаксом батистовый плат — словом, достойно, как и подобало российскому воину и светскому человеку, сопротивлялся он коварной пище, не считая поворотов и не примечая дороги. Меркнущим сознанием помнил, что коли обретет искомое, то дороге назад не бывать. Либо вернется триумфатором, либо...

Эрминия поклялась, что умрет вместе с ним, когда придется. Но коли не придется — то обещала вознаградить небывалой доселе в мире страстью. О подобной еще в полку любил порассуждать знаток и искусник по сей части ротмистр Луневич... Говаривал, что бывают особы, ради коих легко забыть Рим, как случилось с Марком Антонием, кажись... Ему досталась Клеопатра, которая была ведьма... Египетская. Эрминия же — совершенно другое дело. Эрминия волшебница. Исцелила пораженного рыцаря. А он, Юрасов, и есть рыцарь, ею сраженный в самую душу... О, Эрминия!

Пища притихла, очевидно, тоже сраженная благородством помыслов; Дмитрий Арсеньевич взбодренно просветлел и огляделся.

Но экипаж катил, скрежеща железом по булыжнику, сменившему ровную брусчатку, и миновал уж незнакомые подслеповатые строения, в сумерках неразличимые, осевшую часовню, еще с пяток домишек и завернул в переулок у низких ворот с калиткой, белевшей несколькими свежими тесинами.

Фонарщик улочку покуда миновал, да и забреди — толку мало. Самый ближний фонарь чернел на улице, откуда они свернули. Сумерки не настолько сгустились, чтобы его зажигать, но закат уже едва теплился, препятствуя толком что-либо разглядеть.

Видно было только привратную будочку, внутри которой мрак сгущался и вовсе грозно, отчего Юрасов содрогнулся. Но в этот миг возница серебримо прозвенел:

— Эй, родимая, тпррррру!.. Шалишь!.. — и экипаж встал.

Троица сошла. Дмитрий Арсеньевич вдруг ощутил в себе предовольно геройства, чтобы небрежным кивком поблагодарить за протянутую руку и спуститься на землю самому.

Принимая монеты и сдерживая подплясывающую Пташку, извозчик ласково поинтересовался с козел:

— А на