Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

— Митяйчик, прошу!.. — Господин Спевако обрушился в кресло у стола с газетами. — Осведомись у служителя об известном тебе лице!..

Дмитрий Арсеньевич натужился, омочил языком пересохшие губы, стиснул трость и голосом утомленного гильотиниста произнес:

— Яммм... Йамайского!..

— Не имел-с чести слышать о таком!.. — отозвался ошеломленный приказчик. Спиною вперед он отступал обратно к прилавку, стремясь отдалиться от опасных посетителей.

Длинным фехтовальным шагом «Калабриец» пересек ему дорогу. Взглянув на него, приказчик побелел. Зловещее молчание «Калабрийца» было невыносимее, чем голос господина Юрасова. Отдавать жизнь за восемнадцать рублей ассигнациями, не считая двадцати гривен серебром и семи копеек медью, приказчику страсть как не хотелось. Дворник Нектарий глух как пень и крика не услышит, то есть пропадать младой душе за пустую кассу...

Господин Спевако закинул ногу на ногу, отчего панталоны его опасно напряглись в швах. Дмитрий Арсеньевич увидал на его подошве раздавленный кусок окорока с хреном и налипшею веточкой сельдерея и почувствовал, что с ним сейчас будет неприятность. Но Меркурий Власьич томно сказал:

— Дмитрюша! Разумнее — по завершении подвига. Его же и монаси приемлют, нес па? Нынче нам нужен кто?..

— Су-хо-рррукий!.. — наиутробнейшим профундо прогремел Костоевский и так сверкнул желтым глазом, что у приказчика колена прогнулись назад самым противуестественным образом... Но малая толика крови уже возвращалась на приказчичьи скулы, как только понял он, что страшных посетителей занимает не его жизнь и даже не содержимое кассы.

— Поименованный вами господин... — приказчик поперхнулся и прочистил зашершавившее горло, — ...не далее как десять минуточек назад изволил отбыть...

Дмитрий Арсеньевич опять испытал мучительнейший приступ протрезвления. Это становилось невыносимым. Если б не Эрминия, все бросил бы и ускакал в Конотоп. Или даже в Новоржев. Или в Италию. Там, говорят, до божества на одну версту меньше, чем в немытой этой России...

— Куда изволил отбыть?.. — гаркнул он.

— Не известили-с... — шепнул обморочно приказчик. — Однако смею предположить, что поехали-с в контору «Северного Аргуса» за вознаграждением...

— Из чего же ты, любезный, сие заключил?.. — спросил Меркурий Власьич, тараща слипающиеся глаза.

Бледный Jugend задрожал.

— Нынче там их статью напечатали, названием «О новейших стихоложцах»... А господин Рябинин, издатель, велели им почетное вознаграждение выдавать лишь по выходе статьи, потому что много раз подводили...

— Арсеньич! — вскакивая, рыкнул господин Спевако. — Наметом! Счас мы его пристегнем!.. — В дверях он остановился. — А рцы ми, вьюнош, какая у него с собой нынче палка?

— Известно какая... — прошелестел вьюнош, утирая лицо. — Та самая...

— Рискнем, — подумав, решил Меркурий Власьич и повлек Дмитрия Арсеньевича на божий свет. Костоевский сурово замыкал процессию.

Когда приказчик наконец увидал три удаляющиеся спины, то мелко перекрестился и прошептал: «Слава тебе, Господи! Отвел и сохранил еси...» Ой, несдобровать нынче Сухорукому! За все его критики, заушательства, нападки! Как перестал стихи да повести писать после покаяния, так ровно нечистый его подменил!.. Только критики да исторические сочинения на манер Погодина! Да каковы язвящи! Видать, эти-то из униженных, из оскорбленных и будут. На поединок вызовут или так, по-свойски... Жалко его, жалко, да как тут предупредишь?

И приказчик снова перекрестился, всхлипывая при том самым искренним образом.

4

Сколько оставалось ждать, никто не знал. Отвлечься она не могла и сидела, уставясь на гравюры в рамках, не видя и не помня, что там изображено.

Внизу послышались голоса. Екатерина Николаевна плотнее закуталась в кашемировую шаль и подобрала под себя ноги, не щадя гроденаплевой обивки диванчика.

Ничего не болело, и все равно она чувствовала себя совершенно больной. Приехала скорее всего Натали, что было ужасно; кто угодно, лучше пусть кредиторы, даже опять Коставраки... только не она. Грех, грех незамолимый — так к родной сестре... но только бы...

Однако было поздно. Голоса умолкли, шаги простучали в зале, по коридору, и вот уже острые французские каблуки разыгрывают жеманную пьеску на скрипучих ступенях лестницы второго этажа...

Томный голос пропел неразборчивую французскую реплику, и визгливо, гадким скрежетом отозвалась перекошенная створка дверей. Екатерина Николаевна ощутила, что у нее дрожат губы, и с мукой перекрестилась под шалью.

Кружева, лиловый муар, серая накидка, пухлая кисть в лучащихся перстнях, игриво покачивающая зонтик, округлое плечо и только потом наконец — розовое лицо с широко, по-девочкиному распахнутыми глазами невыцветающей бирюзы. В этом доме уже не осталось дверей, куда она могла бы войти не боком.

— Catiche, ты болеешь, моя миленькая?.. — Натали участливо раскинула руки, как бы для сестринского объятья, и даже от нее не укрылось затравленное вжимание в диван, как бы само родившееся в Екатерине.

— Да-да, неможется с утра... голова и нервы...

— Душенька моя, да как же это!.. — Прошествовав к дивану, сестра неожиданно легко склонилась к ней и, обволокнув густым облаком благовоний, где слышались и пачули, и кер де виолет, и еще многое другое, заботливо чмокнула ее в лоб, отчего Екатерину и вправду зазнобило. Затем, отпахнув край шали в ногах, уселась на скрежетнувший диван и мило огляделась.

Сегодня она казалась как всегда — безмятежна, спокойна и благожелательна к миру, отчего мир, как всегда, благоволил ей. Может, в том и есть секрет счастья, которое так же дается другим в этой семье? Мысль такая во вторую правду ломотой расперла виски Екатерины Николаевны.

— Ты все взаперти, маленькая моя, оттого тебе и неможется, — продолжала Наталья Николаевна, изящно беря конфекту от Лансье из серебряной вазочки. — А нынче день прелестный, ma fois, просто чудо! — Конфекта была так же изящно разжевана и поглощена, и так же изящно взята другая. — Вот что давай отобедаем — уж знаю, ты, наверно, не ела, — возьмем фаэтон и проедемся куда захочешь! А?...

Девятая конфекта разделила судьбу товарок. Екатерину Николаевну замутило.

— Не знаю, право... — с усилием выговорила она. — Как бы хуже не было.,.

— Милочка, ну отчего же может быть хуже?.. — Натали вытерла сахарную пудру с пальчиков, поразмыслила, вздохнула и взяла новую конфекту. — Поглядишь на людей, себя покажешь... Отвлечешься... ммм... Все ты скорбишь, я знаю... но нельзя же столь беспредельно... мертвый в гробе мирно спи...

Екатерина Николаевна почувствовала, что вот-вот не сдержит себя и что опять выйдет одна из тех сцен, которые ни к чему не приводят, кроме как к повышенному расходу ландышевых капель. Из последних сил удерживаясь, она процедила:

— С живыми, дорогая моя, мне, знаешь