Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

Зато господин Костоевский ровно бы принял от него жезл некой энергии. Возвышаясь и пламенея очами, он рыкал: «Держи прррава!» или «Сворррачивай влево!», отчего клячу вело в нужную сторону. Господин Костоевский явно готовился к чему-то не менее важному и значительному, чем то, что предстояло господину Юрасову, и вдохновение кипело в нем, как вода в водопаде Валлен-Коски.

Свернув на Поварскую, после оглушительного: «Состоять, каналья!», старец с охотою остановился. Точнее, лошадиный скелет встал сам, ибо вожжи не дрогнули. Все, все в этой паре было колдовское. Даже двугривенный, кинутый неверной рукой корнета, исчез, хотя не должен был, точно в кармане зипуна.... Суеверно сплюнув, Дмитрий Арсеньевич выбрался на плывущую под ногами мостовую и вновь был подхвачен друзьями.

Триадой, воплотившей в себе все, что могут воплощать слияния совершенно противоположных качеств, соратники дружно двинулись к парадному дома напротив.

Слава богу, лестницей идти не пришлось: редакция располагалась в бельэтаже, и дверь, естественно, была украшена бронзовой табличкой: «Журналъ «Северный Аргусъ». Чуть ниже — «Редакция». Граверу, что резал доску, словно бы взбрело извести весь запас парафов, засечек, вензелей и двойных штрихов. Оттого обе надписи скорее угадывались, внушая при этом сугубое почтение, умеряемое лишь слоями патины и сажи, давненько не тронутыми ничьей тряпицей с мелом.

Под табличкой была наклеена бумажка, писаная уже от руки и без вензелей:

«Мозольный оператор проживает в третьем этаже!

Покорнейше просим в редакцию за справками не обращаться!»

Покуда трио, колеблясь и грозно крякая, разбирало эти надписи, сзади некто возгласил: «Паррдопэ муа!..» и бодрый вихрь, образованный спешащим телом, втянул их в прихожую.

Курьер, мирно дремавший на табурете у вешалки, встрепенулся не от шума — в редакции было шумнее, а скорее от облака ароматов, опередивших Юрасова, Спевако и Костоевского.

— Господа, господа, вы к кому-сс?.. — загородил он было собой коридор, но был сметен и унесен обратно на табурет, где осел, переводя дух и пуча глаза.

Комната, открывшаяся взору, и была редакцией. Большой овальный стол, заваленный исписанными и исчерканными листами, мятыми гранками и оттисками, словарями и книгами, оползавшими на нечистый пол. Поверх них стояли стаканы горячего и холодного чаю в подстаканниках и без, а по краям, подобием рыцарей Круглого стола, несколько мужчин без сюртуков с разной степенью лихорадочности строчили на листах бумаги.

Королем Артуром в апогее стола восседал худой желчный человек с широкими, но редкими старомодными бакенбардами. Перед ним лежало более всего бумаг, которые он пробегал глазами, черкал огрызком красного карандаша и метал в сторону, дабы взять следующий лист. Шум от перьев стоял такой, словно десять тысяч шелудивых из арабских сказок одновременно чесали свои струпья.

Костоевский и тут остался вожаком. Ступив через порог, он прогремел:

— Здорово, щелкоперы! Здорово, брат Молоткевич!..

Бакенбардист разъяренно вскинул глаза. Необходимо добавить, что на лбу у него по новейшей журнальной моде был зачем-то укреплен зеленый бумажный козырек с зелеными же слюдяными вставками. Он явно собрался выбранить дерзкого, но сбавил ретивость и лишь проворчал:

— А, тебя ли зрю, бриган... Сделай милость, зайди другим разом, горим, как турка в Измаиле!.. Случись же такое, да перед самой засылкой!.. Типографы наседают, одним духом все надо поправить, а без сей добавки никак!..

И он уже готовился нырнуть обратно, когда Костоевский уже и не профундо, а неким инфернальным громом раскатил:

— Сухор-р-р-р-рукий... гд-д-де?!..

То ли при имени, то ли при ужасном звуке пишущие подняли головы.

— Сухо-о-о-рукий!.. — бравой тенористой кантиленой контрапунктировал Спевако, тряхнув за плечи Дмитрия Арсеньевича, озабоченного тем, как бы устоять.

Молоткевич-бакенбардист вдруг рыкнул не хуже Костоевского:

— Работать немедля!.. Давно штрафов не плачивали!

Головы мигом опустились, перья заскребли с прежней рьяностью. Бакенбардист язвительно отвечал, полуоборотясь к триаде:

— Посетил. Вознаградился. Отбыл.

Костоевский растворил было зев, но собеседник опередил:

— Не ведаю. Был с компанией. Возможно, развлечься поехал. Все, господа, решительно не до вас!.. Четверть набора перебирать!.. Еще и к цензору нестись!.. Федор Федорыч, что ж ты, кормилец, порешь?.. — рыдающе воззвал он к кому-то из строчкогонов. — Какой еще лейб-гусар?.. Тенгинский пехотный полк, смерть ты моя горькая! И первый стих не «Суд над поэтом», а «Хаджи Абрек»! Немедля переписать! Где ж ты еще тут наворотил, помяни господи царя Давида и всю кротость его...

Вновь нырнувшего в рукописи Молоткевича извлекать было рискованно — можно было нарваться на невежливость.

Триада отступила и куда менее решительно повлеклась к дверям. Теперь и Костоевский почернел более прежнего и в то же время обмяк — неудача была очевидная и бесспорная, что и подтвердил Меркурий Власьич, все еще похохатывая, но уже как-то растерянно.

— Ищи его теперь по всему городу, аспида эфиопского... — Шмыгнув носом, он добавил прежалостливо: — А не отпробовать ли нам еще по сигарочке для освежения рассудку? А, кунак Митряй?..

Мучительно трезвевший Дмитрий Арсеньевич полез было в карман сюртука за сигарочницей, но вдруг был деликатно перехвачен кем-то, оставшимся невидимым. Рука, его сдержавшая, возникла из-под лестницы, ведшей на антресоли, где по законам природы не могло вместиться человеческое существо. Треугольное пространство было заставлено связками книг, стопами невозможно затрепанных рукописей и некими коробками, тошнотворно вонявшими клейстером и прелью. В узкую щель меж тех коробок и выскользнула рука.

Сама по себе она была столь примечательна, что триада на нее немедля зачарованно уставилась.

Облекал ее рукав ношеного табачного сюртука невозможно дурного кроя и, если судить по обшлагу — широкому, с приспущенной складкой и бурыми от дряхлости и соков четырьмя костяными пуговицами, — порядочной старомодности. Обшлаг открывал манжету, на коей белое давно проиграло отчаянную битву кофейным, винным и желтковым пятнам, союзничавшим с карандашными пометами, чернильными брызгами и въевшейся грязью. Глаз невольно соединял их в связную картину, испытуя и будоража воображенье. Только самая лихая прачка взялась бы за них, либо такая, которая знает, что мужик прибьет, коли вернется она без денег ему на косушку. Или уж сострадательная какая донельзя.

Но сама рука была даже примечательнее покрывавших ее одежд. Кисть, узкая в запястье, длинная в пясти, до средних фаланг порастала жестким сизым волосом. Пальцы, красные, ровно с мороза, худые и шишковатые, вдруг оканчивались невероятно широкими, выпуклыми желтыми ногтями с бурой каймой по краям. Рука заметно подрагивала, но не от немощи, а как бы от нетерпения.

— Пустите-ка, сударь!.. — раздосадованно отмахнулся Дмитрий Арсеньевич, примеряясь, как бы обойти живую преграду.

— Извольте, — донеслось вслед за облачком