Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

Рык прокатился вновь, и все оглянулось. Глаза Костоевского пылали уже совсем волчьим огнем, как бы даже сменив природный цвет.

— Ххххыыых... Так вот где маррррают... честных тружеников нивы словесссной!.. — проскрежетал он совсем как давеча, в редакции. — Так вот где историю державы переписывают!.. Ну что ж...

— Антоша, Антоша, — быстро предупредил его Спевако, — это не уйдет, не уйдет...

— Не уйдет... — согласно и вместе зловеще покивал Костоевский, вновь отказываясь от дара долгих слов. — Теперь...

Вдруг очнувшийся Юрасов забеспокоился.

— Позвольте, господа... — Он поднял палец. — Изо всех деликатных дел к иззвесн... извесному вам лицу... — Палец строго двинулся. — Ммое... наиделикатнейшее!.. Ваши дела... словесные!.. Мммое же...

— Согласен, Митрюньчик!.. — Объятия Спевако были теплы, но жестковаты. — И Антоний не возражает!.. — Взметнувшемуся Костоевскому он заткнул рот одним свирепым голубым просверком. — Токмо давай в рассуждении свободного времени вознагради-ка ты хозяюшку нашу, а она нас пока в свободные комнатки и определит, ну а девицы с нами пе-е-сенки попоют... Ты ж, Клиопа Фокинична, будь родненькая, как только он деву отпустит или же появится, ты нам вот так в дверочки постучи... Тук-тук. Тук-тук-тук...

И он показал.

— Мы и явимся...

Сводня вздохнула недовольно и вперевалку пошла к ближней двери. Толкнув ее, она обернулась к Дмитрию Арсеньевичу и сладко пригласила:

— Пожалуйте сюда, господин...

Юрасов шагнул за порог, Клиопа Фокинична за ним со свечой, придерживая его за спину сюртука; мягко и умело направила его в дряхлое полукресло и добавила:

— А девушку мигом пошлю... Какую желаете?..

— Эрминию... — горестно отвечал корнет, расплываясь по скрипучему сиденью.

— Может, на заменочку Минерва сгодится?.. — озадаченно поджала губы сводня.

— Эрминия — волшебница!... Спасает воинов!.. — рыдающе поведал Юрасов. Где и поговорить русскому человеку о любви к la belle dame sans merci, как не в бардаке, и Дмитрий Арсеньевич знал это, но не в каждом же бардаке... Он грозно махнул рукой, как бы отсекая грешный свой язык, и Клиопа истолковала это как лихое согласие.

— Вот и славно, вот и разом... — Оставив свечу, она исчезла в дверях и, судя по звукам, разместила его спутников где-то по соседству.

Одиночество в узкой каморке в третий раз за сегодня отрезвило корнета. По всем законам винопития, сев, он обязан был уснуть, но корнет, мычаще-длительно вздохнув, тревожно огляделся.

Лукавые трепетания свечи не делали каморку изысканней. Расшатанная кровать, накрытая ватным одеялом в ситце, разрисованном блеклыми ирисами. Угол занят кривоногим туалетным столиком, на котором стояли кувшин и миска, сочтенная умывальным тазиком. На стенке была прилеплена картинка, под которую в ужасе ковылял испуганный светом клоп-хромоножка — остальные попрятались много раньше.

Из-под кровати покорно выглядывал известный сосуд, расписанный цветами, и Дмитрий Арсеньевич вдруг ощутил такой немыслимый, жгучий зов природы, какого от волнения еще не знал сегодня. Выкарабкавшись из полукресла, он неверными шагами перебежал к судну и со стонами принялся расстегивать пряжки панталон, с муками вспоминая о поясе исподников. Благополучно завершив, он едва не сел на щелястый пол, но вовремя ухватился за кровать, свободной рукой нашарил урыльник, воссоединился с ним и уже совсем было собрался блаженно застонать, когда дверь тихонько заскрипела, и корнет застыл с открытым ртом и зажмуренным глазом.

Истома совсем лишила его осторожности; приход девы, обещанной Клиопой Фокиничной, пошатнул и едва не сбросил с урыльника, но дева!.. Дева была спокойна, как госпитальный фельдшер на поле боя: вот он перенял у убитого хирурга пилу и, тихонько напевая «Сидел Ваня на диване, стакан чаю наливал...», под вражескими картечами пилит ногу до падения в услужливо подставленный санитаром таз... Дева, напевая визгливо «Когда б имел златые горы...», игривой походкой приблизилась к Юрасову, столь же игриво потрепала его по подбородку и деловито сказала:

— У, зу-у-усик!.. — отчего Юрасов гулко подавился.

Красавица была даже молода — едва ли перешагнула рубеж двадцатилетия. Даже рыжей она была от природы, о чем говорил изобильный урожай веснушек, видный выше и ниже подола недлинной рубашечки, а также кружевных оторочек несвежих, но кокетливых панталончиков. Однако младость с естественностью тем исчерпывались. Мутно-голубые глаза были густо и криво подведены, причем кривизна достигалась не неверной рукой, а нерассосавшимся краешком давнего синяка. Нос, жалостно малый по сравнению с прочими щедротами, терялся между круглых веснушчатых скул и снизу, откуда его наблюдал Дмитрий Арсеньевич, совсем исчезал за губами, выступившими далеко вперед, как веронский балкон, с какого Юлия взывала к своему Ромео. Местами помада еще держалась, но румяна и белила перемешивались уже совсем безнадежно, создавая некий новый колер, способный вдохновить ревностного маляра.

Однако заметнее всего был вошедший с нею дух, где перегар одолевал помады, табак, духи и собственные могучие эманации. Даже корнет обонял его и различил. Дух заполнил все пространство и витал сразу везде, как межзвездный скиталец.

Минерва привычно сдернула засаленный пеньюар и кокетливо расположила его на полукресле, напевая: «...и ре-е-еки, полныя ви-и-на!...», потом обогнула Юрасова и бухнулась на кровать, где сладко и длинно потянулась, а после так же деловито сказала, глядя в потолок:

— Ыыыди жа ко мне, помпончик... Прочее сымать или ты так любишь?..

Оторопевший Юрасов помотал головой, что можно было расценивать и как полное согласие, и как полное изумление.

— Ладно, — сказала Минерва и чихнула. — А чего ты там сидишь? Ты че, так любишь? Мине туда перелезть, что ли?..

И она приподнялась на локте, но Дмитрий Арсеньевич вскочил, едва не оступившись, и судорожно принялся завязывать, запихивать, застегивать. Минерва смотрела на него без любопытства. Потом заметила:

— Так ты в одежке любишь... А че сразу не сказал?.. Ну ладно, давай в одежке... И ре-е-ки полныя вина...

Дмитрий Арсеньевич, просовывая пуговицы жилета в петли сюртука, развернулся к ней, чтобы сказать: «Замолчишь ты, дура?!..» и застыл, не исполнив. Соль не так сковала жену Лота, как его — увиденное.

Клоп-хромоножка уже давно нашел убежище. Однако саму картину корнет разглядел только сейчас.

Как она оказалась тут, известно лишь одному Приапу, или кто там у греков блюл подобные места... Но она висела на стенке, приклеенная не то серкой, не то хлебным мякишем.

Побуревшая, захватанная, но четкая и даже раскрашенная гравюра со знаменитейшей картины, где любовь через посредство денщика приводит к мертвому, изрубленному язычниками рыцарю деву-волшебницу, и она, рыдая, обрубает его мечом свои колдовские волосы, чтобы ими перевязать ему раны и воскресить его... Эрминия жертвует