Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

— Ну-ссс, поглядим... — Меркурий Власьич извлек откуда-то крошечные серебряные очки и ловко заправил оглобельки за уши. Поднеся бумагу ближе к свече, он заметил: — Да тут кровь! Но немного, должно, палец поранил да в горячке так и писал... Итак... Заглавие: « Пятнадцатого июля тыща восемьсот сорок первого года»... Подчеркнуто трижды. Хм... «Свинцом чеченским пощажен, абрека шашкою не тронут, он был иному обречен, судье неп...» Ах, пррроклятье...

Плюнув, господин Спевако укорил:

— Что ж ты, корнет, как парадом ходишь, под ноги не глядишь?.. — Явно сознавая несправедливость упрека, он скорее всего отводил душу.

— Ладно... как тут далее... Нет, решительно не разобрать!..

Двумя огромными шагами Костоевский пересек гостиную и мрачно гуднул: — Мне!..

Отчего-то не протестуя, Спевако снял очки и передал ему лоскут.

Антоний разогнул незамеченную в самом низу складку, долго всматривался и наконец прогремел:

— «...Лишь ваши правнуки поймут, за что им ад в удел дарован!..» Теперь все... — И он снова гулко всхлипнул, искривив мохнатое лицо.

— Ну что ж... — благодушно пропел Меркурий Власьич. — Очччень все по-христиански... Не придется за списочками, язык свеся, бегать.

Ловко свернув из чистого листа пакет, осторожно заправил в него лоскут и встал, с наслаждением потянувшись.

— Глядишь, и в кроватку нынче успею! А ты, Деметриус?.. Погостить еще желаешь, у-уу, проказник?.. Ну, свидимся в кофейне! Арриведерчи!..

Держа пакетик на отлете и припевая что-то по-итальянски, он вышел в коридор и забухал каблуками по лестнице.

Костоевский мрачно двинулся следом, шмыгая разбухшим увеличившимся носом, неся под мышкой некогда смертоносную трость.

Дмитрий Арсеньевич остался сидеть в пустой гостиной. Сонно и недовольно пучившаяся Фокинична постояла в дверях, но почему-то не сказала ничего и исчезла.

Свеча догорела, обернувшись пузырчатым натеком на позеленевшей меди. Багровый червяк фитиля еще пытался вспыхивать, судорожно крутясь на застывающей лужице сала, но почернел и задохся. Непроглядная тьма загустевала в гостиной.

* * *

Тогда он встал и пошел к дверям. Вышел в коридор, где было так же черно. Смутно помня, куда и как идти, Дмитрий Арсеньевич нацелился было на лестницу, но вдруг остановился и повернулся лицом туда, где была последняя дверь.

Медленно, тщательно и плотно утыкая пальцы, он трижды перекрестился и с последним разом, прижав троеперстие к левому плечу, низко поклонился.

Потом достал спичечницу, чиркнул спичку о стенку и, едва она разгорелась, поднес ее к пыльным драпировкам по обе стороны двери в гостиную. Когда бодро налившийся золотом змей вытянулся и забил крыльями о потолок, Юрасов ушел.

Шагая по выбитым торцам от тусклого фонаря к тусклому фонарю, он был сам и тускл и недвижен лицом.

Губы его немо выговаривали имя, но без страсти, без упоения, а как бы сами по себе.

Встретившегося ему маленького, злорадно бормочущего призрака он не заметил.

Тот, ликуя, взмахом умелого швейцара попытался сорвать нечто с плеч Дмитрия Арсеньевича, но корнет слепо прошел сквозь него, и призрак, беззвучно зарыдав, расточился в полумраке.

Бишкек—Лондон—Бостон, 2002 год

Художник Дмитрий Горчев

Елена ХАЕЦКАЯ

ПРАХ

Из вавилонских рассказов

...Стало быть, умер.

Наставник Белза умер. В своей постели, как и хотел, в собственной, на заработанные деньги купленной квартире в центре Вавилона, и жена даже не заметила, как отошел. Просто перестал дышать, в чем она удостоверилась лишь наутро, да и то не сразу.

Мертв. И ничего с этим поделать нельзя.

Асенефа посмотрела на себя в зеркало, прежде чем занавесить его марлей. Будто прощалась. Увидела глаза иконописной красоты, в двойных кольцах ресниц и усталости. Рот увидела, маленький, узкогубый. Остренькие скулы. Такому лицу только вдовий платок и впору. Поглядела — даже не вздохнула. И закрыла свое лицо ржавой от пыли марлей. А других зеркал в доме не было.

Ушла в кухню, там засела. Сварила себе кофе. Потом еще раз сварила кофе, но допивать уже не стала — сердце забухало в горле. Пусто на душе и спокойно. И делать ничего не хотелось. Рука не поднималась делать что-то. По телефону позвонить разве что?

Ну, и куда звонить — в милицию, в «скорую»? Нелепость и того, и другого очевидна. Он умер.

Что, спрашивается, делать здесь милиции?

— Уважаемая госпожа Смерть, вам придется последовать за нами. Вы подозреваетесь в совершении преднамеренного убийства.

— Я не стану отвечать на вопросы, пока не позовут моего адвоката.

Тут же и рыло адвоката вылезет... Известно, каков адвокат у Смерти.

...Потом врачи — как приходили они всю жизнь из районной поликлиники (да и из ведомственной, от Оракула кормившейся, тоже):

— Анальгин с амидопирином три раза в день после еды... и хорошенько пропотеть...

Она посмотрела в раскрытую дверь кухни. А он остывает — там, в спальне.

Залпом допила кофе, только сейчас поняв, что забыла положить сахар. Решительно отодвинула табуретку, чтобы не мешала, и водрузила себя на колени, лицом в сторону прокопченной вентиляционной решетки под потолком в углу кухни, где по достоверным данным компаса находился восток.

Глубоко вздохнула. Итак...

— Отче наш, который на небесах... Раз ты — наш отец, значит, мы все — братья и сестры, так, получается? Нет, это неправильно. Неправильно, потому что в сердце своем я чувствую иначе. Ведь ты заглядываешь иногда в мое сердце, Господи? Тогда ты знаешь, что я стала бы лицемерить, говоря: «отец наш». Я — Асенефа, ты помнишь меня? Мне дали имя египтянки, жены этого раздолбая Иосифа, который сны толковал. Удачно толковал, на чем и поднялся. Совсем как мой Белза. Он мертв. Вон, в комнате лежит, можешь полюбоваться. И скоро набегут все его бабы, не сомневаюсь. Завоют. Мои сестры, если уж ты — наш отец.

Ну ладно, Манефа — она моя сестра. Моя настоящая сестра, кровная и единоутробная, и даже молочная — все разом. Я ее люблю. Он трахался с ней, когда она только-только приехала из Кадуя поступать в институт, молоденькая была, нежная. Лучше уж с ним, чем с этими козлами из ихнего института.

Актерка тоже оказалась славной, к тому же он ее бросил. С Актеркой он трахался, когда я валялась в больнице после этого чертова аборта с этим чертовым воспалением. Ты не думай, Господи, я на тебя не в