Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

Да, еще есть Марта, немка белобрысая. Сестра ли она мне? Она в Тебя, Господи, можно сказать, и не верует, до того Тебе дела быть не должно, да и мне тоже. Ну, с Мартой он, естественно, трахался неоднократно. Не скажу, что меня это так уж раздражало. Трудяга Марта, этого не отнимешь. Вкалывать горазда. Пусть будет мне сестра и Марта.

Но вот Мария, эта сучка... Скажи на милость, почему я и ее должна считать своей сестрой? Только потому, что Марию он трахал тоже?..

Ах нет, я запуталась. Ты — наш Отец вовсе не потому, что он переспал со всеми моими подругами.

Ты — наш Отец на небесах...

Итак. Отче наш, иже еси на небесех...

Тьфу! Да не сестра мне Мария!.. Не сестра!..

Что есть праведник?

Человек пьет водку. Он, несомненно, не праведен.

Логично.

Но бывает и наоборот: можно пить водку и все равно быть праведным. Сколь великолепно подобие Божье, даже когда оно и лыка не вяжет. И тогда получается, что любой человек есть праведник. Бесконечно восхищение мое перед праведностью этого жалкого, смертного существа.

Можно не пить водку и быть праведным.

И совсем уж несообразно: и водку не пить, и праведным не быть.

Ладно.

Что есть грех?..

— Мария, Мария! Ты скоро? Вода нужна!

— Иду, мама!

Возит багром в неглубоком колодце. Ведро бьется о бетонные кольца, никак не хочет тонуть, никак не желает зачерпнуть воды.

— Да Мария! Тебя за смертью посылать!

Мать кричит из кухни. И чего ее, спрашивается, на выходные потащило на дачу, в такой-то мороз? Сидеть бы сейчас в городе, в теплом кресле, книжки читать. Зимой на даче так холодно. Только и радости, что у печки потереться, послушать, как дрова трещат, только и удовольствия, что перечитать по сотому разу подшивки старых журналов «Вокруг света» — еще отец выписывал. Мать все в растопку норовит пустить, а Мария не дает.

— Ма-ша!

Налегла посильнее на багор, кольцо по ведерной ручке скользнуло, с дужки соскользнуло, ведро водой захлебнулось, с багра соскочило, в колодце мелькнуло — и пропало.

— Мам, я ведро утопила...

На крыльцо мать выходит — в дачном фартуке, из занавески сшитом. Летом веет от ее фигуры: и от фартука этого, и от волос, из-под косынки выбившихся, колечки седеющие, и от запаха жареной картошки, за нею следом выскочившего на морозный воздух.

— Маша. Сколько можно ждать?

— Да утопилось ведро, мам.

— Как — утопилось? — И понесла на одной ноте, точно по покойнику завыла: — Не дочь, а наказание, и в кого только такая уродилась, ленивая, нет чтобы на работу нормальную устроиться, все какие-то мечтания... Нет? добром все это не кончится, помяни мое слово...

...Что есть грех? Злые поступки совершаются добровольно. Это очевидно. Настолько очевидно, что даже как-то не по себе делается.

А вот добрые?..

Да, я стояла с Белзой в очереди. Какое-то кафе, «Лакомка» или «Сластена», не помню. Он обожал пирожные с кремом и обжирался ими. А сам тощий, как дрань, из какой лапти плетут. И я громко сказала про злые поступки. А какая-то женщина, что стояла перед нами и, видно, слушала разговор — ну да, я так раздухарилась, что вся «Сластена», небось, слышала! — она повернулась и в упор спросила: «А добрые?».

Добрые поступки чаще всего совершаются из-под палки. Хотела бы я знать, почему...

— ...Разве мы с отцом так тебя растили? Мы ли не отдавали последнее, только бы поступила в институт, только бы выучилась, вышла в люди. Я вот неграмотная, всю жизнь маюсь, все для дочери, для кровинушки. Отблагодарила, спасибо...

— Скучно, мам. Помолчала бы.

— Вот как она с матерью разговаривает!

Всплеск рук, покрасневших от работы, распухших — обручальное кольцо так и въелось в безымянный палец. Ох и тяжел удар мясистой натруженной кисти, если по материнскому праву вздумает проучить дочь по щекам!

— Это так она с родной матерью разговаривает! Постыдилась бы, ведь из института выгнали, замуж никто не берет — еще бы, кому нужна такая, рук об работу марать не хочет, все стишки царапает...

— Да скучно же.

— Скучно ей!.. — И со слезами: — Скучно ей, видите ли...

Дверь захлопнулась. За дверью исчезли и мать, и летний фартук, и запах жареной картошки. У колодца па снегу стоит Мария без шапки, волосы черными прядями по плечам, ведро утопила. Из-за закрытой двери говорит Мария:

— Господи, как я люблю тебя, мама. Как я люблю тебя.

Первое, что сделала, возвратившись в город, — позвонила Белзе. Трубку сняла Асенефа. Вежливость выдавила из Марии слова, точно зубную пасту из старого тюбика:

— Как дела, Аснейт?

Египтянка ответила:

— Помаленьку. Сестра вот на днях погостить приезжает.

— Манька-то?

— Это ты — Манька, — процедила Асенефа. — А она — Манефа.

Мария легкомысленно отмахнулась.

— Да, я и забыла. У вас же полдеревни все Манефы...

Асенефа помолчала немного. Потом — из той же выморочной вежливости — спросила:

— Ну, а ты как?

Зачастила,тараторка:

— Представляешь, моя мать, вот сумасшедшая баба, потащила меня на дачу. Курятник свой укреплять. Я говорю: работяг наняли, деньги дадены, чего еще укреплять-то? Нет, говорит, надо проследить, сейчас халтурщиков и обманщиков много.

— И правильно, — сухо сказала Асенефа. Одобрила матери Марииной поступок. — Народ нынче жулье, за всеми глаз нужен.

За один голос только удавить бы египтянку. Как вату жует.

— В общем, три дня проторчали на холоде, форменный колотун. Кроме сосен, ничего не видали. А я ведро в колодце утопила, — похвалилась Мария. Больше ведь все равно говорить не о чем. Асенефа молчит, слушает. — Ух, мать и ругалась. Ей теперь на месяц разговору хватит. Зато съехали в тот же день, воды-то не достать. Ведро вот новое покупать придется...

Поговорили достаточно, чтобы к главному перейти. Мария ждала этой секунды с радостным нетерпением, Асенефа — со злорадством.

— А Белза дома?

— Дома, — мстительным каким-то тоном сказала Асенефа.

Мария помялась немного.

— Можно его?..

— Нельзя.

Как отрубила.

Все, мой он теперь. Ради этого стоило и потерять.

— Почему же? — спросила Мария.

Скандала, сучка, хочешь. Чтобы из-за мужика я тебе в рожу вцепилась — вот чего ты хочешь. А не будет тебе никакого скандала. А будет тебе по грудям и в поддых.

—