Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

Глаза его наполнились слезами; он уставился на знак, посланный ему в суровое назидание, и простоял бы так невесть сколько, если бы снизу тихонько не спросили: «Так чево?..»

Корнет вдруг зарычал и кинулся на кровать.

— А, ну так... — едва успела вымолвить Минерва, когда Юрасов вцепился ей в рубаху, рывком поднял и, безумно вращая глазами, прохрипел:

— Говори немедля, где Сухорукий?..

Минерва открыла рот и закрыла, потом неожиданно громко и спокойно сказала:

— Так он с Баранкой...

— Это как еще так — с баранкой?!..

— Ну, с Феклушкой, — вися на потрескивающей рубашке, терпеливо пояснила Минерва.

— Где Феклушка?..

— А дверь в конце коридора. Тама у ей комнатка...

Юрасов отпустил рубашку. Колыхнувшись, Минерва свалилась обратно и вдруг широко, в полголовы распялила рот, готовясь взвыть. Но Юрасов и тут поспел — левой захлопнул зев: «Молчи, слышишь?..» и правой швырнул ей в за пазуху монету рубль.

Невнятные разноязычные вопли и азартные взвизгивания девок свидетельствовали, что жизнь течет.

Перед последней дверью корнет остановился и глубоко вздохнул. Голова шла кругом, но была на диво ясна. Теперь или вовсе никогда.

Он не стал даже стучать.

Дверь отворилась в полутьму. Комната была побольше и даже на скорый взгляд получше обставлена.

В кровати, раскинувшись, похрапывала белобрысая румяная девка. Трехсвечник, на котором две свечи уже потухли, а последняя кривилась, треща и пуская слоистые ленточки дыма, освещал стол, где темным боком светилась бутылка и блестели стаканы. Рядом стояла чернильница, валялось несколько обгрызенных и изломанных перьев. Исписанные листы, скомканные и гладкие, спадали со стола на пол, лежали у кресла, стоявшего в глубокой тени.

Но то, что в кресле сидел человек, Дмитрий Арсеньевич разобрал и с порога. Имея на себе лишь расстегнутую нижнюю сорочку и панталоны, на коленях держал он тот самый серый цилиндр.

Человек улыбался белыми, яркими, различимыми даже во тьме зубами, и седые кудри стояли вокруг его лица ореолом. Молча он смотрел на корнета, и вскипевшая кровь господина Юрасова мигом дорисовала насмешки и поношения, которым он сейчас подвергнется. Атаковать, и немедля!..

— Сударь, — произнес он со всей возможной надменностью, — я настиг вас тут, вовсе не имея испортить вечер удовольствий... Но дело безотлагательное, а меж тем я нигде не мог вас сыскать... Особа, в интересах коей... и на страже чести коей... при защите вашей чести была оставлена без средств к жизни и спутника жжж-жизни. М-да. Однако вы бы могли... и даже обязаны, как chevallier... В противном случае я вынужден буду прислать к вам секун... — Тут Юрасов позорнейшим образом поперхнулся и раскашлялся за малым не до рвоты.

Человек все так же усмехался, глядя на него из темноты и, казалось, не имел ни малейшего сочувствия ни к участи Эрминии, ни к положению самого Дмитрия Юрьевича.

Отдышавшись, злобно чуя, как его покидает твердость, корнет возвысил голос:

— Ххх... я требую ответа немедля!.. Иначе назовите ваших секундантов!.. — он рявкнул и топнул сапогом так, что спавшая девка подскочила, села и перепуганно закрестилась. Не обращая на нее внимания, Дмитрий Арсеньевич рычал:

— И поведение ваше оскорбительно!.. Извольте менедля!.. То есть немедля!.. Я офицер и не позволю!..

Обдавая теплом и запахом дешевой помады, мимо него пронеслась, очевидно, та самая Феклуша. Кинувшись к креслу, она пала на колени, ухватившись за руки сидевшего, — цилиндр упал и покатился по полу к ногам Юрасова, отчего он шарахнулся.

— Дяденька, — жалобно спросила Феклушка, — чего это с тобой?.. А, миленький?..

Ее затрясло — крупно, по-лошадиному. Повернувшись к Юрасову, она уставилась на него круглыми синими глазами и ухватила себя за щеки.

— Холодный он... — скрипучим шепотом поведала Феклуша. — О-о-ой, мамынька...

И вдруг, безо всякой натуги, она издала такой визг, что у Юрасова заложило не только уши, но и все отверстое, как после взрыва бомбы из крепостной мортиры...

Через несколько минут комнатушка была полна людей со свечами, беззвучно развевавших рты и пучивших глаза, но из-за звона в ушах он их не слышал и осознавал больше запахи — вина, свечной гари, пота и всяческих духов, мужских и женских. Пахло даже деньгами. Его толкали и двигали, и он скоро очутился возле стола. Видел он тоже боковым зрением, ибо глаза его не отрывались от насмешливого оскала на запрокинутом лице, смотревшем теперь в потолок, словно адресуясь этою последней из насмешек много, много дальше, чем в беленую штукатурку, дранку, доски да красную черепицу крыши.

Крепкая рука ухватила его за плечо, и по запаху рома он догадался, что это Спевако.

Наконец уехал и квартальный. Резвая Пташка, чуявшая неживого и испуганно храпящая, вместо трех друзей влекла теперь полицейского со свертком подобранных рукописей, лекаря и тело, завернутое в сдернутую с кровати простынь, каковую Фокинична пыталась отстоять, но не преуспела. К полудню ей и Баранке было грозно приказано явиться в участок для допроса, отчего она разогнала девок по кроватям и ушла сама, злобно сморкаясь в предвидении жестоких трат.

Дмитрий Арсеньевич сидел в гостиной, неловко устроившись на коротком узком диванчике. Звон в ушах понемногу отступал, и он слышал хриплые рыдания стоявшего у окна Костоевского, который полчаса назад выдернул из трости ржавый клинок и поломал его над недвижным телом, как бы принося в жертву.

Рядом пристроился Спевако, неожиданно спокойный и даже благостный. Весь его облик словно бы ожидал подписи: «OTIUM POST NEGOTIUM».

— А ведь я, грешным делом, — произнес он, локотком подталкивая корнета, — сперва решил, что это ты, Митюнчик... в запале... угомонил его...

Юрасов подскочил, дрожа, но Меркурий Власьич махнул на него ручкой:

— Да уймись... Лекарь осмотрел, целехонек он. Сердце скорее всего не выдержало...

— Ядом своим!.. — слезливо рыкнул от окна Костоевский, промокая рукавом запухшие глаза.

Спевако юмористически причмокнул, опустил взгляд и вдруг совсем иным голосом сказал:

— Э-эээ... а что это у тебя, друже?..

Следуя взгляду, корнет различил, что из-под его сапога торчит уголок бумажного лоскута. Нагнувшись поднять, он вдруг был остановлен жестким приказом: «Сидеть!..»

Но тут же Спевако прежним дружеским тоном посоветовал:

— Не беспокойся, изволь только ножку приподнять... во-от, а я... э, да он прилип... во что это ты вступил... Фу, проклятье! Деготь-то откуда?..

Без церемоний задрав ногу господина Юрасова, он отлепил наконец лоскут от подошвы и огорченно повертел двумя пальцами.

Деготь окрасил бумагу на совесть.