Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

class="p1">Хотя кофейня была полна, у дальней колонны сыскалось местечко. Он приподнял цилиндр, вполне механически спросил разрешения у двух господ, по обличию явно литераторов, и уселся.

Литераторы оживленно говорили о чем-то, но он не слышал.

Ах, Эрминия!.. Более года он ждал этой минуты, более года пылал мечтой, сотню тетрадей извел в описаниях и страстных монологах.

Дождался.

Но отчего, отчего смятение такое и в уме и в груди? То есть понятно, что смятение, но отчего такое? Какое-то иное испытываться должно... Нет, наверное, все же это о нем, Юрасове Дмитрии Арсеньевиче, сочинено, что «царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови...» Очень изящно, а главное, истинно.

Он вдруг заметил, что литераторы с любопытством на него посматривают, и ощутил, что сидит, как бы стоя в развевающемся плаще на утесе над морем.

Переменил позу и опять задумался. Но на сей раз о том, сколько же ему здесь сидеть. Эрминия сказал, что ТОТ непременно сюда завернет. Возможно, даже скандал затеется, потому как свежий нумер «Записок» уже вышел с ЕГО обзором и со словами совершенно невозможными в адрес многих господ поэтов и писателей... Все это так, но сколько же ему здесь просиживаться? Кофий тут ужасный...

Господин Юрасов Дмитрий Арсеньевич тоскливо огляделся. Посетители сидели, курили сигарки и трубки, пили разные приличные напитки, а вон тот почтенный, седой и крайне грузный господин в невероятно засаленном платье поедал всего-навсего буженину с хреном, а стонал от наслаждения так, что и сквозь шум долетало. Дмитрий Арсеньевич вообразил себе, какова здесь может быть буженина, и содрогнулся.

Он вытащил сигарочницу, достал сигару, поводил по изящным усам, обрезал и закурил.

— Осмелюсь ли побеспокоить вопросом?... — донеслось вдруг справа.

Господин Юрасов оглянулся.

Сидевший там литератор сладостно принюхивался и закатывал глаза.

— Откуда, откуда может исходить сей дивный аромат? — умиленно поводя носом, спросил он.

Второй литератор хмуро молчал, но его нос двигался как бы сам.

— Из Южной Америки, сударь, — сдержанно отвечал Дмитрий Арсеньевич. — Приятель мой, моряк, памятуя мою страстишку, доставил несколько...

— Никогда не поверю, чтоб на таможне не учуяли!.. — восхитился первый литератор. Был он толст, имел ярко-голубые глаза, красное лицо и редкие золотые кудри, и все эти цвета словно освещали его мощную жизнерадостность. Васильковый фрак и малиновый жилет едва сходились на его выпуклой груди. Запонки у него были из полосатой яшмы. Пил он ром.

— И на таможне служат люди... — тонко заметил г-н Юрасов. Обыкновенно с незнакомыми он говорил редко и осторожно, а тут был даже рад — может, быстрее пролетит время...

Отворив сигарочницу, предложил соседям:

— Прошу, без стеснения, одолжайтесь...

— Благородства не сокроешь!.. — с чувством произнес златокудрый и ловко выхватил сигару.

Второй литератор тоже взял. В противуположность первому худоба его была невероятна. До кадыка застегнутый черный сюртук еще более подчеркивал это. Громадная копна черных волос нависала над лохматыми бровями, из-под которых мрачно горели желтые глаза. Борода у него была небрита по меньшой мере c понедельника, отчего разнообразный пух и две красные нитки держались в ней столь же прочно, сколько и в шевелюре. Массивная трость явно по для опоры по слабости здоровья.

Калабрийский бандит; хотя без шляпы, без пистолетов и, кажется, без белья. Пил он водку.

Дмитрий Арсеньевич отвлекся от созерцания и сказал:

— Нет-с, господин... э-ээ...

— Спевако! — радостно подскочил златокудрый. — Спевако Меркурий Власьич!..

— Весьма рад сделать знакомство, Юрасов Дмитрий Арсеньевич, корнет в отставке...

— Костоевский, — из самого нутра прогудел второй, — Антоний Антониевич...

— Соломинку сию, господин Спевако, что из сигарки торчит, поджигать не надо-с... — терпеливо пояснял Юрасов. — Вытяните ее... так... теперь обрежьте-извольте гильотинку... теперь огонь... вот, раскуривайте-с.. Ну и славно!

Три сигары дружно задымили.

Существуй гадание по табачному дыму, фумигомантия какая-нибудь, и случись тогда в кофейне адепт-фумигомант, он мог бы составить себе прелюбопытное наблюдение.

Сквозняков не ощущалось. Курился одновременно единый сорт сигар, но дым шел совершенно разный.

Господин Спевако прямо-таки купался в плотном, упоительно голубом вихрящемся облаке.

Сигара же «Калабрийца» источала тяжкие, мрачные, но, впрочем, небеспросветные клубы.

Сигара господина Юрасова рождала путаную, нерешительную, то и дело меняющуюся струйку.

Но фумигоманта, равно как и самой фумигомантии, не имелось, и посему эта картина никоим образом не способствовала совершенствованию нравов.

Выкурив примерно треть сигары, господин Спевако оценил:

— Бесподобно. Просто бесподобно. Куда там «Жукову».

— Мгм... — подтвердил «Калабриец».

— Кстати, не доводилось ли вам слыхивать, — продолжал господин Спевако, — что сигарки эти тамошними бабами скручиваются?..

Дмитрий Арсеньевич такого не знал и поэтому вежливо приподнял бровь.

— Климат там жаркий, страшное дело, — господин Спевако даже обмахнулся. — Вот сидит эдакая чер-р-рная красавица в одном тюрбанчике, и ладошкой у себя на бедре, на бедре, листочки эти скатывает... скатывает... и докатывает, понимаете, до самой до... А? Каково?..

Выпучив глаза, он жизнерадостно захохотал. Дмитрий Арсеньевич слегка подавился и вынужден был откашляться. «Калабриец» же вынул из-под усов сигарку, прехладнокровно ее осмотрел и, сказавши: «Мгм!..», водворил на место.

— Ах, сочинители, — высказался Дмитрий Арсеньевич и отпил мерзкотеплого кофию. — По части нескромностей с вами никто не сравнится!

— Полноте! — самодовольно отозвался Меркурий Власьич. —А живописцы?

— Куда невиннее, — не согласился господин Юрасов. — Картинку изобразят, и все. А сочинители — о-оо, те будируют, разжигают...

И вдруг помрачнел так, что господин Спевако и господин Костоевский на него уставились с любопытством.

— Не почтите за дерзость, — спросил Меркурий Власьич, сверля его своими яркими глазками, — позвольте полюбопытствовать — имеете какое затруднение?

Дмитрий Арсеньевич посидел, не отвечая, и вдруг рявкнул кавалерийским рыком:

— Челаэк! Токайского!.. Три!

3

Брегет отзвенел три, после чего был уронен в соусник с тертым хреном. Господин Юрасов за цепочку извлек его оттуда, но лишь затем, чтобы уронить в блюдо с бужениной.

— Теперь его самое время скушать!.. — объявил Меркурии Власьич, оглушительно захохотал и, не переставая хохотать, приобнял и лобызнул Дмитрия Арсеньевича куда-то меж глазом и бакенбардой:

— Заявится, не горюй, Дима!

— Митя!.. — сурово поправил Дмитрий Арсеньевич.

— Возвеселись, Дмитрюша!.. — продолжал господин Спевако. — А нет, так разыщем во мгновение ока! Мне все журналисты знакомые, половина издателей в друзьях!..

— Но это... т-ссс!.. — строго предупреждал Дмитрий Арсеньевич, роняя брегет в бокал и нещадно забрызгивая жилет. — Никто не смеет... ибо честь