Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

сначала гул просто стал тише, потом превратился в шёпот, и наконец на площади установилось что-то похожее на тишину. Только мальчишка на бочке продолжал что-то бубнить, пока мать не отвесила ему подзатыльник.

— Граждане Рубежного! — голос у магистрата оказался неожиданно сильным, хорошо поставленным. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы вершить правосудие. Правосудие над существом, которое совершило тяжкие преступления против подданных Империи и граждан дружественного нам государства.

Он выдержал паузу, обводя толпу взглядом. Работал на публику, надо признать, неплохо. Наверное, в молодости мечтал стать актёром, но не срослось, и пришлось идти в чиновники. Там тоже нужно уметь врать с честным лицом, так что навык пригодился.

— Из Союза Свободных Стай к нам поступил официальный запрос. Несколько лет назад в приграничных землях были убиты три химеры. Керра, Вихрь и Грач, члены торговой стаи, которая занималась охраной караванов.

В версии Засыпкина всё было вывернуто наизнанку. Жертв превратили в обвинителей, а выжившего — в убийцу.

— Единственным выжившим из той стаи был голубь по кличке Сизый, — Засыпкин ткнул пальцем куда-то в нашу сторону. — Который после трагедии бежал на территорию Империи и скрывался от правосудия. И который сейчас стоит среди вас!

Головы начали поворачиваться. Сначала медленно, потом всё быстрее. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Толпа вокруг нас шарахнулась в стороны так резко, будто мы были прокажёнными. В одну секунду вокруг нас образовалось пустое пространство метра в три, и мы оказались как на сцене, под сотнями взглядов.

Сизый откинул капюшон и оскалился. Жёлтые глаза обвели толпу, и в них не было ни страха, ни раскаяния. Только злость и вызов.

— Чё пялитесь? — бросил он, а потом повернулся к помосту и заорал на всю площадь: — Эй, лысый! Ты там совсем страх потерял? Думаешь, если наврёшь с три короба, тебе кто-то поверит?

Засыпкин даже бровью не повёл. Только позволил себе лёгкую улыбку — такую снисходительную, понимающую, какой улыбаются буйным детям и городским сумасшедшим. Мол, смотрите, граждане, вот он какой, этот преступник. Даже на суде хамит и огрызается. Что с него взять, с нелюди?

Толпа это проглотила. Я видел, как меняются лица вокруг: любопытство уступало место настороженности, а кое-где и откровенной неприязни. Одно дело — смотреть на диковинную птицу в клетке. Совсем другое — стоять рядом с тварью, которая орёт и скалится на представителя власти.

Хорошо работает, лысый. Профессионально. Интересно, сам додумался или кто подсказал?

Засыпкин выждал ещё пару секунд, давая толпе проникнуться, потом развернул очередной документ. Движения неторопливые, уверенные. Человек, который знает, что главный козырь ещё впереди.

— Обвинение основывается на показаниях свидетеля, который присутствовал при трагических событиях и чудом выжил.

Пауза. Взгляд поверх голов, куда-то в сторону помоста.

— Введите свидетеля!

Из-за помоста вышел человек.

Я ожидал чего угодно. Наёмного актёра с заученным текстом. Какого-нибудь пропойцу, которому пообещали золотой за нужные слова. Может, одного из людей Засыпкина, загримированного под честного горожанина.

Но этот был настоящим. Сразу видно.

Загорелый дочерна, жилистый, как сушёная вобла. Лет сорок пять, может чуть больше — с такими лицами сложно угадать, солнце и ветер старят раньше времени. Шрам на левой щеке, старый, побелевший, похожий на след от ножа. Руки в мозолях, пальцы чуть скрючены, как бывает у тех, кто всю жизнь держит поводья.

Типичный караванщик. Из тех, что месяцами не слезают с козел, спят под телегами и знают каждую колдобину на тракте от столицы до южных портов. Таких на любой дороге встретишь десяток за день, и ни одного не запомнишь.

Он поднялся на помост неторопливо, по-хозяйски. Огляделся, нашёл взглядом судей, кивнул им с уважением. Потом посмотрел в толпу.

И тут Сизый рядом со мной издал звук.

Не слово. Даже не крик. Что-то среднее между шипением и клёкотом, низкое, утробное, от которого у меня волоски на загривке встали дыбом. Так, наверное, шипят змеи перед броском. Или закипает вода в котле за секунду до того, как сорвёт крышку.

Я покосился на него и увидел, как меняется его лицо. Не сразу, не рывком — будто кто-то медленно стирал с него всё человеческое, оставляя только звериное. Перья на загривке поднимались одно за другим, как иглы у ежа. Когти впились в булыжники мостовой, и камень заскрежетал под ними, крошась.

А глаза…

В глазах было узнавание. Такое, от которого кровь стынет в жилах.

— Ты… — голос был чужой, севший, будто Сизому горло наждаком продрали. — Ты, тварь…

Люди вокруг нас шарахнулись. Не отступили на шаг, а именно шарахнулись — кто-то споткнулся, кто-то вскрикнул, какая-то баба уронила корзинку с яблоками, и они покатились по мостовой, но никто даже не посмотрел в их сторону.

Все смотрели на Сизого.

А я смотрел на караванщика и, кажется, начинал понимать что тут вообще происходит.

Это не подставной актёр и не наёмник с заученным текстом. Это был кто-то, кого Сизый прекрасно знал. Кто-то из той ночи, о которой он рассказывал вчера в таверне, захлёбываясь вином и ненавистью. Кто-то, связанный с ловушкой, с охотниками, с клетками и ошейниками.

Интересный ход, Засыпкин. Очень интересный.

Притащить настоящего участника событий. Того, кто действительно был там, действительно видел, действительно знает имена и детали. Против такого свидетеля не попрёшь с голыми руками.

— Назовите себя, — сказал магистрат.

— Борис Клинов, — ответил он нервно. — Старший охранник торгового каравана «Южный путь».

Засыпкин кивнул с видом человека, который слышит это имя впервые в жизни. Хотя наверняка они вчера полночи репетировали, расставляя акценты и оттачивая паузы.

— Теперь расскажите суду, что именно произошло во время того злосчастного путешествия.

Клинов откашлялся. Переступил с ноги на ногу. Потёр шею. Огляделся по сторонам, будто не знал, куда девать руки.

Классический набор. «Смотрите, как я волнуюсь, как мне тяжело вспоминать». В прошлой жизни я видел такое десятки раз — когда ученики пытались объяснить, почему опоздали на тренировку или почему не сделали то, что обещали. Те же бегающие глаза, та же суета, те же «ну, значит» и «как бы это сказать». Только те врали про автобус и больную бабушку, а этот врёт про убийство.

— Ну, значит… это было весной. Или в начале лета, точно уже не помню.

Рядом со мной Сизый дышал тяжело, с присвистом. Я чувствовал, как он дрожит всем телом, сдерживая себя. Когти скребли по камню, и звук этот, тихий, но отчётливый, заставлял людей вокруг нервно оглядываться.

— Мы тогда шли южным трактом, везли ткани и специи. Хозяин наш, царствие ему небесное, всегда этим маршрутом ходил, говорил, что так надёжнее…

Царствие ему