Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

торговцев с лотками. Только узкие проходы между глухими стенами, заваленные всем тем, что приличные горожане не хотели видеть у себя перед домом. Битые горшки, рваные мешки, какие-то доски, которые, похоже, гнили тут ещё со времён прошлого императора. В одном углу громоздилась куча тряпья, и я не сразу понял, что это не просто тряпьё, а чей-то ночлег. Кто-то жил прямо здесь, среди крыс и помоев, и, судя по запаху, давно не утруждал себя поисками отхожего места.

После раскалённой площади прохлада казалась почти приятной. Почти. Если не думать о том, чем именно тут пахнет.

Мы свернули налево, потом направо, потом ещё куда-то, и я быстро потерял ориентацию. Марек вёл уверенно, будто всю жизнь прожил в этих крысиных норах. Интересно, откуда он так хорошо знает городские задворки? Хотя нет, лучше не спрашивать. У старых гвардейцев всегда есть свои секреты, и не все из них приятно слушать.

Сизый шёл между мной и Мареком, и смотреть на него было тяжело.

Капюшон надвинут на глаза, плечи ссутулены, когти тихо цокают по булыжникам. После площади из него будто воздух выпустили. Весь этот яд, вся эта колючесть, все эти «чё пялишься» и «пошёл к чёрту» — всё куда-то исчезло, и осталась только оболочка. Пустая, серая, молчаливая.

Он не огрызался. Не ругался. Даже не смотрел по сторонам. Просто переставлял ноги и глядел себе под ноги, будто там было что-то очень интересное. Или будто боялся поднять взгляд и увидеть в наших глазах то же самое, что видел в глазах толпы.

Я хотел что-то сказать, но не знал что. «Не переживай, всё будет хорошо»? Враньё. «Мы тебя вытащим»? Пустые слова. «Я тебе верю»? Это он уже знал, иначе мы бы сейчас не шли по этим вонючим переулкам, а я бы торговался с Засыпкиным о цене его шкуры.

Так что я просто шёл рядом и молчал. Иногда молчание говорит больше, чем слова. А иногда оно просто означает, что ты не знаешь, что сказать. Сейчас был второй случай.

Соловей замыкал нашу процессию. Шёл легко, почти беззвучно, и только по тому, как он то и дело оглядывался назад, было понятно, что расслабляться он не собирается. Двадцать пять лет в таких переделках учат не доверять тишине.

— Чисто пока, — бросил он негромко. — Но мне не нравится, как быстро нас отпустили.

— Думаешь, хвост? — спросил Марек.

— Думаю, что лысый не из тех, кто сдаётся после первого раунда. Слишком много поставил на кон.

Я тоже об этом думал. Засыпкин вложился в этот спектакль по полной: свидетель, судьи, толпа, весь этот цирк с обвинениями. И что, просто отпустил нас уйти? Позволил увести главного обвиняемого без охраны, без конвоя, без ничего?

Либо он идиот, либо у него есть план Б.

А идиотом он точно не был.

Мы свернули в очередной проход, ещё у́же предыдущего, и Марек вдруг остановился.

— Тихо.

Голос Марека был едва слышен, но я замер мгновенно. Соловей тоже — рука легла на рукоять меча, ноги чуть согнулись, будто он готовился прыгнуть в любую сторону.

— Что? — спросил я одними губами.

— Не знаю.

Марек медленно повернул голову, осматривая крыши. Глаза сузились, ноздри чуть раздулись. Я видел такое у собак, когда они чуют что-то, чего человек ещё не заметил. И у опытных бойцов, которые пережили достаточно засад, чтобы научиться чувствовать их кожей.

— Что-то не так, — повторил он тише.

Я огляделся. Переулок как переулок. Узкий проход между двумя домами, мусор у стен, какие-то ящики у чёрного хода, бельё на верёвке между окнами. Крыса шмыгнула под кучу тряпья и затихла. Где-то мерно капала вода — кап, кап, кап — будто кто-то забыл закрыть бочку. Ничего подозрительного.

И всё равно что-то было не так.

Слишком тихо. Слишком пусто. Ни случайных прохожих, ни баб с вёдрами, ни мальчишек, шныряющих по своим делам. Даже крысы попрятались, хотя обычно в таких местах они шастают среди бела дня, никого не стесняясь.

Если что-то кажется неправильным — оно неправильное. Интуиция никогда не врёт, она просто замечает то, что глаза ещё не успели увидеть.

И сейчас она орала во весь голос.

А потом я услышал звук. Тихий щелчок сверху, почти неразличимый. Такой звук издаёт арбалетный замок, когда палец жмет на спусковой механизм.

— Ложись!

Марек среагировал раньше, чем я успел договорить. Он толкнул Сизого в сторону, и голубь отлетел к стене ровно в тот момент, когда первый болт ударил в камень. Прямо туда, где только что была его голова. Искры брызнули во все стороны, каменная крошка хлестнула по лицу.

Второй болт. Третий. Четвёртый.

Они летели сверху, с крыш, и все били в одну точку. Не в меня. Не в Марека. Не в Соловья.

А именно в Сизого.

Голубь откатился к ящикам, вжался в землю, распластавшись так, что казался почти плоским. Перья топорщились во все стороны, глаза были огромными от ужаса. Болт воткнулся в дерево в паре сантиметров от его шеи, дрожа от удара. Ещё один высек искры из булыжника у самой головы.

Марек метнулся к нему и прикрыл собой. Броня звякнула — болт срикошетил в нагрудник и отскочил, оставив вмятину. Капитана качнуло назад, но он устоял, закрывая голубя широкой спиной.

Соловей вжался в стену, и болт чиркнул по камню у его виска. Ещё бы волосок — и мозги бы по всему переулку.

А вот в меня не стреляли.

Я стоял почти открыто, на середине прохода, и ни один болт даже близко не прошёл. Будто меня здесь не было. Будто я был невидимкой, пока вокруг свистела смерть.

И тогда всё встало на свои места.

Меня трогать нельзя. Наследник великого дома, даже опальный, даже сосланный — всё ещё Морн. Моя смерть подняла бы такую волну, что Засыпкин захлебнулся бы в ней вместе со своим городком, своей должностью и всеми своими грязными делишками. Отец мог меня ненавидеть, мог желать мне сдохнуть в канаве, но убийство сына он не простил бы. Честь рода важнее личных счётов. Это правило работало даже для таких ублюдков, как Родион Морн.

Но Сизый — совсем другое дело.

Убить голубя, списать на случайность, на разбойников, на неудачное стечение обстоятельств. «Примите наши соболезнования, господин Морн. К сожалению, ваша химера погибла в перестрелке. Какая трагедия. Мы обязательно найдём виновных. Когда-нибудь. Может быть».

Лысый ублюдок не стал полагаться только на суд и подстраховался запасным вариантом. Умно, надо признать. Подло, мерзко, но умно.

— Они бьют по