Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

— Господин Клинов, — мягко перебил Засыпкин, — пожалуйста, ближе к делу. Расскажите суду о химерах.

— Да-да, простите.

Клинов снова откашлялся и вытер ладони о штаны. Жест был хорош, ничего не скажешь. Вот только ладони у него были сухие, я видел это даже отсюда. Профессионал. Либо врал так часто, что научился контролировать потоотделение, либо просто не нервничал. Потому что нечего было нервничать — всё шло по плану.

— Волнуюсь я. Столько лет прошло, а до сих пор как вспомню…

Он сглотнул и помотал головой. Плечи чуть опустились, губы сжались. В толпе кто-то сочувственно вздохнул.

— В общем, наняли мы пятерых птиц для охраны.

При слове «птиц» Сизый дёрнулся, и Марек положил ему руку на плечо. Тяжёлую, предупреждающую. Голубь замер, но я видел, как ходят желваки под перьями на его челюсти.

— Молодые все, задорные такие. Шутили много, смеялись. Я ещё подумал тогда — хорошие ребята, надёжные.

Клинов замолчал и уставился себе под ноги. Пауза была выверена идеально — достаточно долгая, чтобы толпа прониклась, но не настолько, чтобы заскучала.

— И что произошло дальше? — подтолкнул Засыпкин.

Тоже вовремя. Прямо по секундам работают, сволочи.

— А на третье утро…

Клинов поднял голову, и я увидел, как у него блестят глаза. Не слёзы — до слёз он не дотянул, это было бы уже перебором. Просто влажный блеск, который можно принять за сдерживаемые рыдания. Или за воспоминания, которые до сих пор причиняют боль.

Или за каплю лукового сока, которым он натёр веки перед выходом. Старый фокус, но работает безотказно.

— На третье утро я проснулся от крика нашего обозника, выбежал из палатки и увидел их.

Пауза. Сглотнул. Провёл рукой по лицу.

— Троих. Керру, Вихря и Грача.

При каждом имени Сизый вздрагивал, как от удара.

— Они лежали у потухшего костра. Все… — Клинов запнулся, будто подбирая слова. — Все изорванные. В крови. Я сразу понял, что это раны от когтей и клювов. Сам не раз видел, как химеры дерутся между собой, когда не поделят что-нибудь.

Кто-то в толпе охнул. Какая-то баба в первом ряду громко запричитала: «Господи, спаси и сохрани!» — и перекрестилась так размашисто, что заехала локтем соседу в бок. Мужик рядом с ней сплюнул и выругался вполголоса.

Толпа гудела. Шёпот расползался волнами, и я ловил обрывки: «…говорила же, нелюдь…», «…своих порешил, представляешь…», «…а с виду такой тихий…».

Я слышал, как Сизый рядом со мной дышит. Тяжело, с присвистом, будто воздух застревал где-то в горле и не хотел идти дальше. Чувствовал, как он дрожит всем телом — мелкой, частой дрожью, которая бывает не от страха, а от усилия. От того, что каждую секунду приходится удерживать себя на месте, когда всё внутри кричит: беги, прыгай, рви.

Марек стоял рядом, и его рука лежала на плече голубя как якорь. Тяжёлая, надёжная. Единственное, что не давало Сизому сорваться и броситься на помост прямо сейчас, при всех.

— А выжившие были? — подал голос старик в судейской мантии.

О, судья решил поучаствовать. Наверное, чтобы не выглядеть совсем уж декорацией.

— Двое, ваша честь.

Клинов повернулся к судьям и прижал руку к груди. Жест получился каким-то церковным, благостным. Мученик, несущий тяжкую правду.

— Самочка молоденькая, Лаской звали.

При этом имени Сизый дёрнулся так, будто его ударили. Резко, всем телом. Марек усилил хватку, и я услышал тихий хруст — то ли ткань камзола, то ли что-то в плече голубя.

— Совсем в шоке была, бедняжка, — продолжал Клинов, и голос его стал мягче, сочувственнее. — Плакала, тряслась вся. Мы её укутали в одеяло, воды дали. Она всё повторяла что-то, но разобрать было нельзя. Видно, рассудком тронулась от того, что увидела.

Красивая деталь. Одеяло, вода, забота. Показывает, какие они были добрые и человечные, эти караванщики. Как переживали за бедную химеру. Не упоминает только ошейник-подавитель и клетку, в которую её потом засунули.

— А этот…

Клинов указал в нашу сторону и сотня пар глаз тут же упёрлась в нас.

— Этот стоял над телами.

Пауза. Клинов опустил руку и покачал головой, будто до сих пор не мог поверить в то, что видел.

— И смотрел на нас. Спокойно так смотрел, понимаете?

Голос у него дрогнул. Красиво так, правильно, в нужном месте.

— Будто ждал, когда мы подойдём. Будто… — Он сглотнул. — Будто гордился тем, что сделал.

Толпа загудела. Не просто зашепталась, а именно загудела, как растревоженный улей. Я ловил обрывки со всех сторон:

— … говорил же, нелюдь, они все такие…

— … троих своих же порешил, а потом стоял и любовался…

— … морда-то какая наглая, вы гляньте на него…

— … а я слышала, они человечину жрут, когда голодные…

Последнее было уже полным бредом, но какая разница? Толпа не думает, толпа чувствует. А чувствовала она сейчас то, что ей велели чувствовать: страх и отвращение к твари, которая убивает своих.

— Мы попытались его задержать, — продолжал Клинов, и теперь в его голосе звучала горечь. — Окружили, хотели связать, отвезти в город для разбирательства. Но он напал.

Снова пауза. Снова скорбное покачивание головой.

— Двоих моих ребят покалечил, прежде чем мы сумели его скрутить. Одному руку сломал в трёх местах, другому — челюсть. До сих пор шепелявит, бедолага.

Деталь про шепелявого — хороший штрих. Конкретный, запоминающийся. Придаёт истории достоверность. Наверное, у Засыпкина и правда есть какой-нибудь шепелявый знакомый, которого можно предъявить при необходимости.

— А ночью перегрыз верёвки и сбежал. Мы искали, но… — Клинов развёл руками. — Темень, лес кругом. Куда там.

— Что стало с Лаской? — спросил старик-судья.

При звуке этого имени Сизый издал звук. Тихий, горловой, похожий на всхлип. Или на рычание. Или на то и другое сразу.

— Её забрали химеры из Союза, — ответил Клинов. — Приехали через пару дней, когда мы добрались до ближайшего города и отправили весточку. Больше я её не видел.

Он помолчал и добавил тише, будто только для судей:

— Надеюсь, она оправилась. Хорошая была девочка. Добрая.

Красиво врёт. Складно, уверенно, с деталями и эмоциями. Каждое слово выверено, каждая пауза на месте. И главное — проверить невозможно. Столько лет прошло. Караван давно разъехался кто куда, хозяин помер, обозники разбрелись по Империи.

Засыпкин кивнул с видом человека, который услышал именно то, что ожидал. Скорбно, понимающе, с лёгкой ноткой «как же это всё ужасно, но правосудие должно свершиться».

Хорошо спелись, сволочи. Прямо дуэт.

— Благодарю вас, господин Клинов. Ваши показания записаны.

Засыпкин произнёс это тоном школьного учителя, который доволен ответом