Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

ученика. Кивнул писарю у края помоста — тот усердно скрипел пером, записывая каждое слово. Для протокола. Для истории. Для того, чтобы потом, когда Сизого уже не будет, можно было сказать: всё по закону, всё задокументировано, справедливость восторжествовала.

Потом магистрат повернулся в нашу сторону и чуть повысил голос:

— Ну так что… у обвиняемого есть что сказать в свою защиту?

Глава 18

Приговор толпы

Площадь замерла, и в этой внезапной тишине я отчётливо услышал, как у меня в висках стучит кровь. Бум. Бум. Бум. Похмелье напоминало о себе с настойчивостью кредитора, который пришёл за долгом и уходить явно не собирался.

Торговка с пирожками застыла с поднятой рукой, так и не закончив фразу про «свежие, с пылу с жару». Мальчишка на бочке открыл рот и забыл закрыть. Даже бабки в первом ряду заткнулись, а это, я так понимаю, событие примерно того же масштаба, что и солнечное затмение.

Все ждали. И судя по выражениям лиц, ждали чего-то интересного. Бесплатный цирк — штука заразная.

Я покосился на Сизого и почувствовал, что сейчас может произойти что-то очень не хорошее.

Он стоял неподвижно, и вот это пугало по-настоящему. Не крики, не ругань, не его обычное «пошли все на хрен». Перья прижались к телу, плечи окаменели, а когти впились в булыжники так, что камень крошился с тихим хрустом. Голубь смотрел на Клинова, не моргая, и в жёлтых глазах было что-то такое, от чего даже мне захотелось отойти на пару шагов.

Это был не гнев, нет. Гнев — штука горячая, понятная. Вспыхнул, наорал, остыл. А это было холодное. Застарелое. То, что годами гнило где-то внутри, обрастало коркой, и вот сейчас готово было вырваться наружу.

Ну держись, Артём. Сейчас начнётся.

— Ты.

Голос химеры показался чужим… севшим и хриплым.

— Ты там был. В ту ночь.

Клинов пожал плечами. Легко, небрежно, будто его спросили, какая сегодня погода. Глянул на судей, те понимающе закивали — мол, да-да, преступник пытается выкрутиться. Плавали, знаем.

— Ну конечно, был. Я же только что об этом рассказал.

И улыбнулся. Чуть-чуть, самым краешком рта, на долю секунды. Но я заметил.

Он наслаждался. Стоял на помосте в полной безопасности, под защитой закона, судей и сотни свидетелей, и смотрел на существо, которое когда-то помог схватить. И ему это нравилось, твари такой. Он прямо кайф ловил от происходящего.

Мразей я повидал достаточно. Таких, что калечат людей ради денег, таких, что продают собственных детей, таких, что улыбаются тебе в лицо и одновременно точат нож за спиной. Но вот этот экземпляр был особенным. Стоять на помосте и ухмыляться в лицо тому, кого ты продал в рабство, пока судьи кивают и толпа глазеет. Это прям талант к подлости надо иметь.

— Нет!

И всё-таки Сизый сорвался. Голос взлетел, хлестнул по площади как плеть.

— Ты не понял, ублюдок! — Он рванулся вперёд, и люди вокруг шарахнулись, как от чумного. — Ты нас туда привёл! Ты, сука! Ты им показал, где мы ночуем! Кто из нас чего стоит! Показал, кого надо валить первым!

Марек попытался схватить его за плечо, но Сизый вывернулся — быстро, зло, как бешеный кот.

— Грач!

Сизый сделал ещё шаг к помосту, и теперь уже стражники у ступеней напряглись и потянулись к оружию.

— Грач был самым сильным из нас! Поэтому его завалили первого! Со спины! Потому что это ты им слил — мол, этого сначала кончайте, а то он вам половину ребят положит!

Толпа притихла. Не от сочувствия, куда там. Просто спектакль становился интереснее, и никто не хотел пропустить следующую сцену.

Тем временем Клинов покачал головой и развёл руками, обращаясь к судьям. Жест получился усталый, мол, ну что тут поделаешь, видите сами.

— Бред сумасшедшего. Пытается выкрутиться. Убийцы всегда так делают.

— А Ласку⁈

Сизый рванулся вперёд. Марек успел схватить его за плечо, Соловей навалился сбоку, и вдвоём они еле удержали его на месте. Голубь вырывался как бешеный, когти скребли по камням, и я видел, как на плаще Марека расползаются прорехи от его рук.

— Ласку ты тоже не держал, да⁈ Не ты ей крылья выкручивал, пока эти суки ошейник надевали⁈

Голос срывался, слова налезали друг на друга.

— Она орала! Меня звала! А я… я лежал мордой в грязи, и трое ваших на мне сидели, и я ни хрена не мог сделать!

Он захлебнулся, закашлялся. Перья на загривке стояли дыбом, и в жёлтых глазах блестело что-то такое, на что смотреть было почти физически больно.

Рядом со мной какая-то баба охнула и отвернулась. Её товарка уставилась в землю. В толпе стало тише, и это была уже другая тишина. Неуютная.

Засыпкин это тоже заметил. Поднял руку, и на лице у него появилось выражение глубокой печали. Такое фальшивое, что хотелось подойти и стереть его кулаком.

— Вот видите, господа? Агрессия, крики, обвинения во все стороны. Бедное существо явно не в себе и представляет угрозу для окружающих.

Говорил он мягко, почти сочувственно. Не орал, не тыкал пальцем. Просто констатировал факты, как врач, который объясняет родственникам, что пациент безнадёжен.

И это работало. Я видел, как лица в толпе меняются. Секунду назад некоторые сомневались, а теперь снова кивают. Ну да, ну да, бешеная тварь, всё понятно.

— Я их не убивал!

Сизый всё ещё рвался из рук Марека и Соловья.

— Это ваши охотники! Они нас как скот ловили и продавали! Ласку за две недели сломали, я слышал, как она по ночам выла! А эта падаль стояла рядом и смотрела!

Толстый судья справа поморщился и отодвинулся, будто Сизый мог до него допрыгнуть. Старик в мантии строчил что-то в бумагах, даже головы не поднимая. А Засыпкин смотрел на голубя с лёгкой полуулыбкой, и я вдруг понял одну простую вещь.

Они всё рассчитали заранее.

Знали, что Сизый не выдержит. Что сорвётся, начнёт орать и кидаться. Что толпа увидит не жертву, а бешеную тварь, которую надо держать на цепи. И чем громче он будет кричать правду, тем меньше ему поверят.

Красивая ловушка. Простая и подлая, как всё гениальное.

И я пока не видел способа из неё выбраться.

Свидетель был настоящим участником тех событий. Он действительно был там, действительно видел тела, действительно знал имена погибших. Только вот он был не жертвой и не спасателем. Он был одним из охотников. Одним из тех, кто заманил пятерых молодых химер в ловушку и продал выживших в рабство.

А теперь