Снегурка и контракт на чудо - Аурелия Шедоу

холодному камню. Всё. Просто пустота и холод. Где-то там, наверху, сиял неоновый ад Арканум-Града, а здесь, в его подбрюшье, пахло тленом и отчаянием. И я была его частью.

— В сказках, — мысленно произнёс Хома, и его «голос» был похож на скрип несмазанной двери, — в такие моменты появляется добрая фея.

— А в жизни появляется кобольд и предлагает ночевать в канализации, — огрызнулась я, но без злости. Какая-то апатия растекалась по конечностям.

— Канализация, — задумчиво повторил он. — Там может быть сыро. И… энергетически нестабильно. Твоя биомасса может простудиться. Моя — получить неконтролируемый всплеск от соседства с эмоциональными стоками. Рискованно.

— То есть?

— То есть ищи крышу. Любым способом.

Мы поплелись назад. Я не искала вывеску — я просто шла, уворачиваясь от струек какого-то едкого дыма, выбивавшегося из решётки в стене. В глазах плавали зелёные круги от усталости. И тут я увидела дверь. Не увидела — наткнулась на неё плечом. Дерево, обитое железом, потертым до блеска в одном месте, будто об него долго терлись спиной. Над ней висела дощечка. Кто-то выжег на ней буквы, и сделал это криво, будто писал левой рукой в полной темноте: «Ночлег. Без вопросов».

Без вопросов. Это звучало как музыка.

Я толкнула дверь. Она поддалась с таким скрипом, что, казалось, разбудит весь квартал.

Внутри было тесно, темно и… тихо. Не благородной тишиной, а глухой, как в забитом вагоне. Воздух пах не просто дымом и пивом — пахло пылью на давно не стиранных портьерах, кислым хлебом и чем-то ещё, пряным и горьким, что щекотало ноздри. Мои глаза привыкали к полумраку, и я разглядела за стойкой гнома.

Он был не похож на гномов из книжек. Никакой роскошной бороды, никаких сверкающих глаз под мохнатыми бровями. Он был гладко выбрит, и лицо его напоминало старый, измятый пергамент, на котором жизнь что-то писала, а потом в ярости зачеркивала. Он не делал ничего. Просто сидел, уставившись в стену перед собой, и в руках его лежали не монеты, а какие-то однородные металлические пластинки. Он перебирал их пальцами — не считал, а просто водил по гладкой поверхности, будто это были чётки, от которых уже не было спасения.

— Есть комната? — спросила я, и мой голос прозвучал громко и неуместно, как хлопок в библиотеке.

Он медленно, с трудом, словно его шея заржавела, повернул голову. Взгляд скользнул по мне, по хомяку, вернулся к моему лицу. В его глазах не было ни интереса, ни раздражения. Было ничего. Такая пустота, что мне стало не по себе, а потом я начала беситься. Чёрт возьми, да я сама на дне! Мне не до ваших вековых скорбей!

— Сто крон. Ночь. Залог — двести, — сказал он голосом, который звучал так, будто годами не использовался по назначению. — Оплата вперед. Правила на стене.

Я посмотрела на стену. Там висел пожелтевший лист, испещренный микроскопическим почерком. Я разобрала только «…ответственность за нарушение магического баланса…» и «…утилизация отходов жизнедеятельности за счёт постояльца…». У меня заныло в висках.

— У меня нет крон, — сказала я уже в который раз за этот вечер, и это начало звучать как моя личная, дурацкая мантра.

— Тогда нет комнаты, — он стал поворачиваться назад, к своей стене, к своим пластинкам. Разговор окончен.

Но я не ушла. Я стояла и смотрела на него. На согнутую, будто под невидимым грузом, спину. На руки, которые бесцельно гладили металл. Он был похож на автомат, который когда-то выдавал счастье, а теперь только тикал в пустоту, потому что его забыли выключить. И эта пустота была заразной. Я чувствовала, как она подбирается и ко мне, холодными щупальцами.

—Он выгорел,—мысленно сказал Хома, и в его «голосе» не было даже привычной иронии.Полный эмоциональный нуль. Как глубокая шахта, из которой вывезли всю руду и бросили.

И тут меня дёрнуло. Не озарение. Скорее, отчаяние, принявшее форму безумной идеи. Рот открылся раньше, чем мозг успел её обдумать.

— А если я предложу другой залог? — выпалила я.

Он даже не повернулся.

— Только кроны. Или ликвидные артефакты с печатью гильдии.

— Не артефакт. Нечто… что не имеет цены. Поэтому и ценно.

Он замолчал. Затем очень медленно, с глухим скрипом позвонков, развернулся ко мне. Его взгляд был тяжёл, как гиря.

— Например? — в этом слове прозвучало не любопытство, а вызов. «Удиви меня».

Я глотнула. Посмотрела на Хому. Он сидел, свернувшись, и смотрел на гнома своими чёрными, не отражающими свет бусинками. И едва заметно кивнул.

— Например… тридцать секунд чистого, детского смеха, — прошептала я. — Не из бутылки. Не по рецепту. Настоящего. В обмен на ночь. Без залога.

Воцарилась тишина. Только где-то капала вода, отсчитывая секунды моего позора. Гном смотрел на меня. Его каменное лицо не дрогнуло. Но в глубине глаз, в этих двух колодцах беспросветной тьмы, что-то шевельнулось. Не надежда. Голод. Древний, первобытный, как жажда в пустыне.

— Ты… с цепи сорвалась? — хрипло спросил он. Но не чтобы оскорбить. А чтобы убедиться. Что это не галлюцинация.

— Нет. — Я сделала шаг к стойке, мой сапог с противным чмоком отлип от липкого пола. — У меня правда ничего нет. Но я чувствую… вам это нужно. Сильнее, чем мне — крыша.

Он молчал. Его пальцы сжали металлическую пластину так, что костяшки побелели. Он боролся. Не с доверием — с самим понятием такого обмена. Это ломало все его алгоритмы.

— И как… — он кашлянул, будто слово застряло комком в горле. — Как ты это сделаешь?

Я не знала. Честно. Я посмотрела на Хому. Он уже сидел, собравшись, его крошечные бока ходили ходуном. Я закрыла глаза. Не просто вспоминала. Я пыталасьнырнутьтуда. В тот день, в лес, мне пять лет. Не просто картинку: жёлтые листья. А ощущение: холодный, колкий воздух, ворвавшийся в лёгкие, запах прелой листвы и грибов, солнце, пробивающееся сквозь ветки пятнами на руке, и этот смех — не от шутки, а от бега, от скорости, от того, что мир огромен, а ты в нём — быстрая, маленькая, счастливая точка.

Я не знала, что делаю. Просто отдавала это. Всё, что осталось.

Хома чихнул.

Это был не «пфф». Это был звук, похожий на то, как лопается мыльный пузырь, полный света. Тёплый, пушистый комок невидимой энергии вырвался от него и поплыл через стойку.

Гном ахнул. Буквально. Его тело